Рагнар тяжело закашлялся, сплюнул вязкий сгусток крови, но вновь продолжил, глядя Гелиосу прямо в глаза.
– Пять лет назад они стёрли с лица земли Оренбург; три года назад – Пензу. В прошлом году – какой‑то маленький городок на юге, название которого я даже не запомнил, потому что там жили всего пара сотен человек. Но и их император посчитал достаточно неугодными, чтобы обратить в пепел. Так что не рассказывай мне про террористов, святоша. Я видел эти «теракты» столько раз, что могу распознать почерк императорского оружия с закрытыми глазами. Хоть по цвету луча, хоть по форме воронки, хоть по тому, как и откуда потом появляются корабли зачистки. Это не какой‑то там удар неизвестных врагов извне. Это имперская карательная операция, такая же обыденная для них, как утренняя чистка зубов.
Гелиос стоял, совершенно опешив, и я видел, как его руки дрожат. Не от озноба, ведь после полудня на пустыню опускается душный зной, и не от пережитого путешествия внутри песчаной акулы. Его буквально колотило чего‑то другого, от внутреннего землетрясения, которое происходило где‑то в глубине его души, где фундамент веры прямо сейчас трескался и расходился по швам.
– Нет, – прошептал Гелиос дрогнувшим голосом. Будто ребёнок, который впервые узнал, что Деда Мороза не существует. – Не может быть. Император… Орден Рассветного Клинка… Мы даём клятву защищать невинных… Император даёт клятву защищать народ…
– Духи говорят, – тихо произнёс Кашкай, и голос его был необычно мягким, без привычного шутовства, – что это была попытка убить Александра. Император знал, что носитель Печати Девяти находится в Воронеже, и решил, что проще уничтожить весь город, чем рисковать, преследуя одного человека.
– Десятки тысяч людей, – Гелиос повернулся к Кашкаю. В глазах паладина стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать. – Десятки тысяч человек – ради одного?
– Для императора люди это ресурс, святоша, – Рагнар говорил ровно и устало, как человек, объясняющий простую арифметику неумеющему считать. – Расходный материал. Износился – выбросил, взял новый, и не о чем сожалеть. Город сожгли? Ничего страшного. Лет через десять, а может, и раньше на этом месте построят новый, нагонят туда крестьян из провинций, и жизнь пойдёт своим чередом. А в официальных хрониках напишут, что Воронеж был уничтожен песчаной бурей невиданной силы. Или нападением демонов, или землетрясением. Империя, естественно, не признает, что сделала это сама. Никогда.
– Этого не может быть! – голос Гелиоса стал громче, истеричнее; в нём слышалась теперь не убеждённость, а отчаяние, последняя попытка удержать мир от распада, найти хоть какое‑то объяснение, которое не разрушит всё, во что он верил с самого детства.
И тут Кашкай негромко произнёс:
– Посмотри на небо, паладин.
Гелиос поднял голову. Я тоже посмотрел вверх и увидел их. Два силуэта – массивных, угловатых, зависших в воздухе над тем местом, где всего несколько минут назад был город. В вышине грозно парили, постепенно снижаясь, имперские крейсеры. Те самые летающие громадины размером с авианосец, которые держались в воздухе на кристаллах Ветра. Их корпусы тускло поблёскивали в лунном свете, а на бортах я разглядел знакомый символ: золотой феникс на пурпурном фоне. Эти махины принялись медленно кружить над стеклянной воронкой, словно стервятники над падалью, опускаясь всё ниже и ниже.
– Что они… – начал Гелиос, но голос его надломился.
– Ищут выживших, – ответил Рагнар, вновь обессиленно утыкаясь лбом в песок. – Стандартная процедура зачистки. Сейчас увидишь вторую фазу.
– Это совпадение, – прошептал Гелиос, едва шевельнув губами, так тихо, что я едва расслышал. – Они просто… патрулировали неподалёку – и прилетели на взрыв, чтобы помочь…
Рагнар не стал отвечать. Он просто лежал и ждал, потому что знал, что будет дальше, и ему не нужно было доказывать свою правоту словами, реальность и без того собиралась сделать это за него.
Крейсеры развернулись бортами к котловану. Я увидел, как из орудийных портов высунулись стволы, с каждого – не меньше десятка, и услышал далёкий, еле различимый низкий гул, тот самый утробный вибрирующий звук, который предшествовал залпу. А потом крейсеры открыли огонь.
Из всех орудий одновременно.
Десятки огненных шаров, раскалённых снарядов и пульсирующих энергетических разрядов обрушились на края котлована, на ту узкую полосу земли, где теоретически могли уцелеть люди, которых ударная волна отбросила достаточно далеко от эпицентра. Взрывы вспахали песок фонтанами огня и камней. Земля задрожала снова, слабее, чем от луча, но ощутимо, и каждый удар оставлял после себя новую яму, новую воронку, новое доказательство того, что империя не оставляла свидетелей.
Шквал огня продолжался минуту, может, полторы. Крейсеры методично обрабатывали периметр, двигаясь по кругу и поливая смертоносными потоками каждый метр земли, на котором мог бы спрятаться выживший. Профессионально, системно, без суеты и без спешки. Так работает машина, которая делает это не в первый раз и точно знает, что ни один свидетель не должен уйти.
Когда канонада стихла, наступила тишина. Дым поднимался над котлованом сизыми столбами, и крейсеры зависли неподвижно, как два хищника, оценивающих результат охоты.
– Ну вот, – сипло прохрипел Рагнар в тишине. – Как обычно. Добивают выживших. Точно так же было и в Самаре, и в Казани… везде одинаково. Сперва луч, потом корабли зачистки – безотказный алгоритм. Надо отдать ему должное, наш император крайне последователен.
Гелиос не ответил.
Я посмотрел на него и увидел то, что в корпоративном мире называется «когнитивный диссонанс в терминальной стадии». Паладин стоял и смотрел на крейсеры, висящие над уничтоженным городом, и на лице его не было ни ярости, ни праведного гнева, ни даже отрицания. Там была пустота – особая, страшная пустота, одолевающая человека, у которого из‑под ног выбили землю, а взамен не дали ничего, ни новой опоры, ни нового смысла, ни даже врага, на которого можно было бы направить злость.
Губы Гелиоса двигались, но звука не было. Он пытался сказать что‑то; возможно, очередное «не может быть», или пытался молиться, а может, призывал страшное проклятье, но слова рассыпались, как зыбкий песок под нашими ногами.
– Ну что, святоша, – сказал я, подхватив словечко Рагнара. Это прозвучало жёстче, чем хотелось бы – в конце концов, паладин не был виноват ни в чём, кроме собственной непроходимой глупости. Однако и меня в глубине души царапало смутное невнятное сожаление, потому что где‑то там, на дне стеклянной воронки, лежали остатки моего дома, вещей, моей связи с прошлым, и осознание это мешало подбирать деликатные формулировки. – Похоже, порождение ночи здесь не я, а твои дражайшие друзья из империи. Потому что я, при всех моих недостатках и демонах за пазухой, ещё ни разу не стирал с лица земли целый город ради одного человека.
Гелиос медленно опустился на колени. Не от слабости, конечно, а в знак бесконечной скорби по бессмысленно (а кто – и безвинно) погибшим при его полном невмешательстве, когда только и остаётся, что смириться да смотреть, как пепел неторопливо падает с небес.
– Помогите встать, – вновь раздался голос Рагнара, тихий и хриплый.
Мы с Кашкаем подошли к старику и, подхватив его под руки, начали осторожно поднимать. Я подхватил бывшего капитана под правую руку, Кашкай – с другой стороны, стараясь не задевать уродливую культю.
Рагнар встал, опираясь на нас, и я наконец рассмотрел его вблизи, в беспощадном, подёрнутом мутным пеплом солнечном свете. Увиденное заставило меня до скрипа стиснуть зубы.
Он выглядел чудовищно. Не просто плохо, не просто избито, а именно чудовищно, как человек, которого планомерно и профессионально разрушали на протяжении дней, а может и недель, с единственной целью причинить максимум боли, не убивая. Все пальцы на правой руке были сломаны, каждый в нескольких местах, и торчали под такими углами, что на них было больно смотреть. Куда подевалась левая стальная рука теперь не представлялось возможности выяснить, только на оставшейся культе алели ссадины – видимо мучители не знали, как правильно и аккуратно снять протез.
