Поэтому отчалили всего за час до заката. Вскоре на горизонте показалась Казань – точнее то, что от неё осталось. Обгорелые обломки, возвышающиеся над бескрайними песками. Мы обогнули их справа.

Мёртвые Земли начались без предупреждения.

Не было ни пограничных столбов, ни сторожевых постов, о которых упоминал Гелиос. Либо посты давно занесло песком, либо империя решила, что охранять вход на территорию, откуда никто не возвращается – бессмысленная трата казённого жалованья. Просто в какой‑то момент песок под днищем шлюпа изменил цвет. Золотистый сменился бурым, потом рыжевато‑коричневым, потом грязно‑серым. Как будто кто‑то медленно выкручивал ручку насыщенности, пока не добрался до нуля.

Серый песок. Не серебристый, не стальной, не пепельный в благородном смысле этого слова. Мертвенно‑серый, цвета старой золы из прогоревшего камина. Цвета бетонных стен в подвале панельного дома, где я в детстве прятался от соседских мальчишек. Цвета квартальных отчётов, которые я печатал на дешёвой бумаге, экономя бюджет отдела.

Шлюп летел низко, в полутора метрах над поверхностью, и серый песок тянулся во все стороны однообразной плоской равниной, без единого бархана, без единой дюны, без единого холмика.

Плоскость. Идеальная, геометрически верная плоскость, словно кто‑то прошёлся по пустыне гигантским утюгом и разгладил каждую складку. Горизонт размывался в серой дымке, и невозможно было определить, где кончается земля и начинается небо, потому что и то и другое было одинаково серым.

И тишина.

Не относительная тишина пустыни, где ветер шуршит песком, а ночные твари скребут когтями по камням. Абсолютная тишина, плотная и вязкая, как подушка, которой тебе зажали лицо – и уже не вдохнуть, не выдожнуть, не пискнуть ни звука… Даже гул кристаллов Ветра под днищем шлюпа казался здесь приглушённым, будто звук проходил сквозь толстый слой войлока, прежде чем добраться до ушей. Ветра не было; воздух стоял неподвижно, тёплый и сухой, без малейшего дуновения.

В прошлой жизни я однажды побывал в сурдокамере, на экскурсии в научно‑исследовательском институте, куда нас возил начальник отдела в рамках «расширения кругозора сотрудников». Камера была обита звукопоглощающим материалом, и внутри стояла такая тишина, что через минуту ты начинал слышать собственное сердцебиение, а через пять минут пульсацию крови в ушах. Здесь было похоже, только масштаб другой. Сурдокамера размером с весь мир.

Кашкай побледнел первым. Шаман сидел у борта, обхватив колени, и его обычно подвижное лицо застыло маской абсолютной растерянности. Ожерелье из когтей и монет не звенело, потому что Кашкай не двигался. Вообще не двигался, как статуя, воткнутая в палубу.

– Кашкай, – позвал я. – Ты в порядке?

Шаман поднял на меня глаза. В них плескался страх, незнакомый и оттого особенно пугающий. Кашкай боялся песчаных бурь, ифритов, имперских крейсеров и серьёзных разговоров, но при всём этом никогда не выглядел по‑настоящему испуганным. Его блаженная улыбка служила щитом, за которым шаман прятался от мира, как улитка в раковине. Сейчас щит треснул.

– Духов нет, – произнёс Кашкай тихо, почти шёпотом. – Они не отвечают.

Стоящий у руля Гелиос скептически хмыкнул, мол, наконец‑то до дурака дошло, что духов нет.

– Может, уснули? – предположил Рагнар, не желавший ввязываться в метафизическую беседу. Капитан стоял рядом с Гелиосом, придерживаясь железной рукой за переборку и сосредоточенно вглядывался в мертвенную даль.

Кашкай покачал головой. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

– Духи не спят. Духи всегда рядом, всегда шепчут, всегда подсказывают. С пяти лет, когда бабка‑шаманка впервые научила меня слышать; двадцать два года они были со мной. Бывало они замолкали, но никогда не уходили. Ни в бурю, ни в бою, ни когда я три дня пролежал в бреду от лихорадки в канаве под Тамбовом. Они ворчали, ругались, иногда врали, но всегда оставались рядом.

Кашкай прижал ладони к вискам.

– А сейчас пусто. Как будто в голове выключили свет. Я зову, а в ответ ничего. Ни шёпота, ни эха. Пустота.

Я хотел было пошутить – эдак едко, остроумно, чтобы развеять и без того напряжённую атмосферу, но вдруг подумал: а будь это самый обычный сотрудник, лишившийся доступа к корпоративной базе данных в разгар квартального отчёта?

Что‑то подобное я чувствовал и сам, оставшись без интернета в один прискорбный момент, когда сервер упал на трое суток, а восстановить никто не мог. Уже на первый день я лез на стену, на второй чуть не впал в депрессию, а на третий был уже всерьёз готов попробовать запрограммировать кофеварку, чтобы почитать новости.

Теперь даже вспоминать об этом не хотелось. Я внимательнее присмотрелся к несчастному шаману. Тому и правда было худо. Напрашивался вывод, что если даже духи боятся этого места, нам здесь определённо не рады.

Паладин вёл шлюп уверенно и ровно, несмотря на странный окружающий пейзаж и массу мрачных баек, которые ходили об этих местах. Теперь же он задумчиво полуприкрыл глаза и поводил головой из стороны в сторону, а затем обернулся к нам.

– Здесь нет аур, – произнёс он, и в голосе его звучало нечто, похожее на удивление или даже недоумение. – Вообще ни одной. Ни демонических, ни человеческих, ни звериных. Мой дар работает, но видеть нечего. Как будто смотришь в пустую комнату.

– Мёртвые Земли, – Рагнар произнёс это с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие ожидания оправдались. – Названы так не для красного словца.

Я подошёл к носу шлюпа и стал смотреть вперёд. Серая равнина тянулась до горизонта, монотонная и гнетущая. Ни камня, ни впадины, ни следа живого существа. Даже трупов не было: ни костей, ни высохших тушек ящериц, ни скелетов верблюдов, которые иногда попадаются на пустынных тропах.

Пустынные хищники и падальщики охочи до дармового мяса и зачастую от несчастной жертвы остаётся лишь несколько костей из тех, что оказались попрочнее. А здесь – ничего. Это была какая‑то совершенно неестественная пустота.

Акула в кармане молчала. Рыбёшка забилась поглубже и не высовывалась, что было на неё совершенно непохоже. Обычно акула хотя бы напоминала о себе каждые полчаса, в надежде если не на еду, то на внимание. Здесь она затаилась, как мышь в норе, и я чувствовал через ткань, как мелко дрожит её крохотное тело.

Тогда я прикрыл рукой предплечье и попробовал прислушаться к тому, что творилось сейчас под печатью. Шуссува не скулил, не метался. Левиафан не ворочался. Оба демона настороженно замерли, как самые обычные звери, учуявшие хищника крупнее себя. Да и жар от печати казался слабее, приглушённее, словно и на неё влияло непонятное давление этого места.

С момента пересечения границы этого неприветливого края мы летели уже шесть часов. Или семь, или восемь, я сбился со счёта, потому что пейзаж не менялся, и привязать течение времени было не к чему. Солнце ползло по выцветшему небу, но даже солнечный свет здесь казался блёклым, как будто пропущенным через грязное стекло. Шлюп почти не отбрасывал тени, это это не вязалось вообще ни с какими законами физики, но серый песок поглощал свет, как промокашка поглощает чернила.

Барса и его люди расположились на корме. Чернокожий здоровяк стоял, облокотившись на борт и смотрел на серую пустыню с выражением человека, который повидал в жизни много скверного, но такого паскудства не видел ни разу.

– Командир, – обратился он, по привычке, ко мне. – Сколько нам ещё лететь через эту дрянь?

– Не знаю, – честно ответил я. – Карт Мёртвых Земель не существует. Никто их не составлял, потому что составлять было некому.

– Обнадёживает, – Барса хмыкнул и отвернулся, вглядываясь в горизонт позади корабля, на котором давно пропали все признаки хотя бы разрушенной цивилизации.

Провизии мы взяли с собой достаточно, но всё равно решили в пути хоть немного экономить. Вдобавок на борту шлюпа нашлись имперские сухие пайки, безвкусные галеты из прессованной муки и вяленое мясо, жёсткое, как подошва.