Я только и успел сказать устало, почти философски:

– Сраный ифрит…

Пасть сомкнулась.

Трястись в брюхе гигантской акулы, несущейся сквозь толщу песка на глубине десятков метров, это определённо не то, чему учат на курсах корпоративного менеджмента, и уж точно не тот опыт, которым стоит похвастаться в резюме при устройстве на новую работу. Хотя, если вдуматься, «опыт перемещения в биологическом контейнере класса „хищная рыба“» звучит куда экзотичнее, чем «владение Microsoft Office на продвинутом уровне».

Внутри было тесновато, не говоря уж о том, что довольно душно. Рагнар полулежал, привалившись спиной к мягкой стенке акульего нутра, и дышал тяжело, с хрипами и присвистами, как старый паровоз на последнем издыхании. Кашкай устроился напротив меня, скрестив ноги, и выглядел абсолютно счастливым, словно ехал в комфортабельном вагоне первого класса, а не болтался в утробе рыбы, которая не должна была существовать в принципе. А Гелиос сидел рядом, вцепившись обеими руками в рукоять меча, и его лицо выражало ту особую форму страдания, которая бывает у человека, осознавшего, что он добровольно залез в пасть демонической твари, и что жаловаться теперь не на что, кроме собственной глупости.

И тут произошло нечто странное, хотя слово «странное» в контексте моей нынешней жизни давно утратило какой‑либо смысл. Тело акулы начало меняться. Плоть, которая ещё минуту назад была непроницаемо серой, стала светлеть, истончаться и превращаться в нечто, напоминающее мутное стекло. Сначала я решил, что у меня галлюцинации от недостатка кислорода, но потом увидел, как сквозь стенки акульего брюха проступают контуры, линии, формы… и через пару секунд мы оказались внутри абсолютно прозрачного кокона, очевидно, светящегося с внешней стороны, потому что сквозь него можно было разглядеть всё, что происходило снаружи.

А снаружи происходил ад. Мимо нас с бешеной скоростью неслись пласты породы, спрессованного песка, обломки бетонных конструкций, ржавые металлические трубы, фрагменты фундаментов и какие‑то непонятные структуры, которые могли быть чем угодно – от древних подземных коммуникаций до костей давно вымерших существ. Акула прорезала грунт, как нож – горячее масло, оставляя за собой тоннель, который тут же схлопывался, под натиском песка и камней.

– Клянусь всеми святыми и грешными… – Гелиос вцепился в меня так, что ногти впились в плечо даже сквозь ткань. – Ветров! Что за богомерзкую тварь ты на нас натравил⁈

– Это не тварь, а транспортное средство, – ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё переворачивалось от каждого рывка и поворота. – Считай это аналогом корпоративного такси, только без кондиционера, без навигатора и с лёгким ароматом свежей рыбы.

– Порождение ночи! – прорычал Гелиос, и голос его дрожал от смеси ярости, страха и отвращения. – Будь проклят тот день, когда я решил не сдавать тебя Инквизиции! Будь проклят тот час, когда я помог тебе спасти этого старика! – он презрительно кивнул в сторону Рагнара и добавил. – И будь проклята та минута, когда я добровольно залез в пасть демонической рыбы, потому что ты сказал, что это «самый безопасный путь отступления»!

– Технически, – уточнил я, упираясь рукой в акулий бок от особенно резкого крена, когда тварь обогнула какой‑то подземный валун, – я сказал «единственный путь отступления», а не «самый безопасный», но в данный момент этот нюанс не имеет принципиального значения.

Кашкай расхохотался так громко, что звук отразился от прозрачных стенок и зазвенел у всех в ушах, заставив Гелиоса поморщиться, а Рагнара тихо захрипеть.

– Духи в восторге! – заявил шаман, хлопая в ладоши и раскачиваясь из стороны в сторону с блаженной улыбкой на лице. – Они говорят, что за триста лет наблюдений за смертными они никогда не видели ничего подобного! Четверо идиотов в брюхе прозрачной акулы под землёй – это новый рекорд абсурда даже по меркам духов, а они повидали многое, поверьте мне на слово!

– Заткнись, – простонал Гелиос.

– Духи обижены, – сообщил Кашкай без тени обиды. – Но они прощают тебя, потому что ты сейчас бледный как мел и выглядишь так, будто вот‑вот блеванёшь. А духи любят наблюдать за чужими страданиями, это их главное развлечение после пророчеств и порчи молока у овец.

Я посмотрел на Рагнара. Старый капитан лежал с закрытыми глазами, и на его лице застыло странное выражение, нечто среднее между болью и умиротворением. Изуродованная правая рука покоились на груди, сломанные пальцы торчали в разные стороны под неестественными углами, стальной протез левой руки исчез, из‑под окровавленных обрывков одежды виднелась только давно и неровно зарубцевавшаяся культя. А на босых ногах, которые я старался не разглядывать слишком пристально, виднелись кровавые раны на месте вырванных ногтей, и каждый раз, когда акула подпрыгивала на очередном подземном камне, Рагнар тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Мне хотелось сказать ему что‑нибудь ободряющее, но все слова, которые приходили на ум, звучали фальшиво и неуместно. В прошлой жизни я мог мотивировать команду перед сложным проектом, вдохновить сотрудников на сверхурочную работу, убедить клиента подписать контракт. Но что сказать человеку, которого только что сняли с виселицы, тело которого изувечено пытками, а в глазах такая усталость, что кажется, будто он прожил не пятьдесят лет, а все пятьсот?

Акула вильнула хвостом, и через прозрачные стенки я увидел, как пласты грунта начали светлеть. Мы поднимались. Наклон стал круче, скорость возросла, и через несколько секунд акула вырвалась на поверхность, выскочив из песка, как пробка из бутылки шампанского, только вместо пены во все стороны полетели комья и мелкие камни.

Приземление было… незабываемым. Акула разинула пасть и выплюнула нас на песок со всей грацией промышленного конвейера, сбрасывающего продукцию в контейнер. Первым вылетел Кашкай, кувыркнувшись пару раз и приземлившись на задницу с радостным воплем, будто съехал с водной горки. За ним вывалился Гелиос, упал на четвереньки и тут же начал кашлять, отплёвываясь от мерзкого запаха. Следом эвакуировался я, проехав по песку метра полтора на животе, и тут же вскочил. Так что Рагнара мы с Кашкаем успели осторожно подхватить, стараясь не задеть изуродованные руки и ноги.

Избавившись от пассажиров, акула начала стремительно уменьшаться. За каких‑то три секунды из монструозной туши, способной проглотить четверых взрослых мужиков с оружием и снаряжением, она превратилась в крохотное существо размером с ладонь, которое плюхнулось на песок и завертелось на месте, виляя миниатюрным плавником хвостика.

Я поднялся на ноги, отряхиваясь от песка, и огляделся. Мы находились посреди открытой пустыни, и на горизонте, километрах в двух‑трёх от нас, виднелся знакомый силуэт Воронежа. Торчащие из песка девятиэтажки, палатки между ними, красная башня магов Огня – всё было на месте, освещённое палящим солнцем, которое висело в небе, как неугасимый фонарь.

– Ну и поездочка, – прохрипел я, вытирая лицо рукавом. – Если бы я мог оставить отзыв, поставил бы две звезды. Одну за скорость, вторую за то, что доехали живыми, и минус три за комфорт, запах и полное отсутствие бортового питания.

Гелиос стоял на коленях, упираясь руками в песок, и дышал так, будто пробежал марафон в полном доспехе. Лицо его было серо‑зелёного оттенка, волосы слиплись от пота, а глаза горели тем особым огнём, который бывает у людей, готовых убить кого‑нибудь голыми руками, но пока не определившихся с жертвой.

– Ветров, – начал он, медленно поднимаясь на ноги, – клянусь всем святым, если ты ещё раз…

– Смотрите! – голос Кашкая прозвучал так резко и пронзительно, что мы все разом замолчали.

Шаман стоял лицом к Воронежу и указывал рукой в сторону города, а в его голосе не было ни тени привычного безумия, ни шутовства, ни блаженной улыбки. Там был только ужас. Чистый, неразбавленный ужас человека, который видит нечто настолько немыслимое, что мозг отказывается это обрабатывать.