Я повернулся и оторопел.
С неба падал свет. Не солнечный и не лунный, и даже не свет магических кристаллов. Это был столб чистейшего белого пламени, настолько яркий и плотный, что казалось, будто кто‑то пробил в небосводе дыру и через неё хлынул расплавленный металл. Луч был шириной в несколько сотен метров, и он падал прямо на Воронеж, на город, в котором жили тысячи, а может, и десятки тысяч людей, на город с его рынками и палатками, с борделями и тавернами, с мародёрами, торговцами и жадными хозяевами гостиниц, со стражниками и нищими, с детьми, которые ещё час назад носились между верёвок с бельём, визжа и забавляясь своими играми.
Луч коснулся земли – и мир взорвался.
Вспышка была настолько ослепительной, что я инстинктивно закрыл глаза ладонью, но даже сквозь плотно зажмуренные веки и пальцы свет проникал внутрь, заполняя всё поле зрения раскалённой белизной. А потом пришёл звук – не взрыв, не грохот, а какой‑то утробный, вибрирующий рёв, от которого затряслась земля под ногами. Я почувствовал, как вибрация идёт через песок, через подошвы ботинок, отдаётся в костях, в каждом органе, каждой клетке тела, будто кто‑то ударил в колокол размером с планету, а мы стояли внутри этого колокола.
Ударная волна добралась до нас через секунду, может, через две. Горячий, обжигающий ветер налетел стеной, и я даже не успел сгруппироваться, меня просто снесло с ног, как пустую картонную коробку. Покатился по песку, хватая ртом воздух, который опалил лёгкие изнутри, и только инстинктивно прижатая к лицу ладонь спасла глаза от раскалённого песка, летевшего горизонтально с такой скоростью, что запросто содрал бы кожу до мяса.
Кашкая сбило с ног и протащило метров пять, прежде чем он сумел вцепиться в какой‑то камень. Гелиос рухнул ничком, прикрывая голову руками. Рагнар, который и так лежал, едва придя в сознание, просто глухо застонал от боли и ткнулся лицом в горячую пыль.
Шквал продолжался секунд десять или пятнадцать, а потом стих так же внезапно, как и начался. Наступила тишина. Не обычная пустынная тишина с далёким воем тварей и шелестом ветра, а абсолютная, мертвящая, ватная тишина, от которой закладывало уши и хотелось кричать, лишь бы услышать хоть какой‑нибудь звук.
Я медленно поднялся на ноги. Отплёвывая скрипящий на зубах песок и протирая глаза, повернулся в сторону Воронежа.
Воронежа не было.
На том месте, где минуту назад стоял город с его утонувшими в барханах девятиэтажками, с красной башней магов Огня, с тысячами палаток и шатров, и далее по списку, с моим домом на улице Лизюкова – зиял выжженный котлован. Огромная, идеально круглая воронка диаметром в несколько километров, дно которой слабо светилось оранжевым светом расплавленного песка, превратившегося в стекло от чудовищной температуры.
Края котлована дымились. Воздух над ним колебался от жара, создавая миражи и фантомные отражения, которые плясали в мутном свете, как призраки уничтоженного города. От Воронежа не осталось ничего. Ни бетонных руин, ни памятника великому вождю, ни тел. Только оплавленная стеклянная чаша на месте, где ещё минуту назад жили, торговали, ругались, любили и ненавидели десятки тысяч живых людей.
Мельком вспомнились женщины, которые штопали одежду у входов в палатки, дети, носившиеся между верёвок с бельём, мужчины с их вонючим табаком. Торговец раритетами, заламывающий несусветные цены, мародёры, пытавшиеся ограбить мою квартиру. Роза, Лилия и Жасмин – куртизанки из борделя, где довелось передохнуть несколько коротких часов. Стражники в кожаных доспехах, гопник с подбитым глазом и подправленной мною челюстью…
Все они были там, когда небо раскололось белым огнём.
Я стоял и смотрел на стеклянный котлован, и в голове не было ни одной мысли. Пустота; абсолютная, звенящая пустота, как в те секунды, когда реальность настолько превосходит твоё представление о возможном, что мозг просто отключается, отказываясь принимать информацию. Профессиональная оценка? Не было никакой оценки. Были только оранжевые отблески расплавленного стекла на дне воронки и горький запах чего‑то жжёного, что доносил ветер.
Кашкай поднялся, отряхнулся и молча встал рядом со мной. Впервые за всё время нашего знакомства лицо шамана было серьёзным и тихим, без следа привычной блаженной улыбки, без упоминаний духов и их мнений на текущий счёт.
Гелиос наконец тоже поднялся на ноги. Он смотрел на то место, где был город, и его губы двигались, шептали что‑то беззвучно, как будто он пытался произнести молитву, но слова рассыпались, не успев сложиться в осмысленную фразу.
– Что… – голос паладина был хриплым и тихим, как шелест песка. – Что… это… было?
С земли раздался голос. Хриплый, сорванный, перемежающийся надрывным кашлем, но спокойный, полный той особой уверенности, что бывает лишь у людей, видевших подобное столько раз, что ужас превратился в привычку.
– Это правление вашего Всемилостивого Императора, святоша, – произнёс Рагнар, по‑прежнему лёжа на песке, лишь повернув голову, чтобы можно было дышать и разомкнуть залепленные песком губы. – Обычная практика по устранению неугодных. Стандартная процедура. Я за свою жизнь видел такое не один раз и даже не два.
Гелиос развернулся к Рагнару так резко, что песок взвился из‑под его ног, и на лице паладина проступила ярость, отчаянная, ослепляющая ярость человека, который цепляется за рушащуюся картину мира, как утопающий за соломинку.
– Молчи, пират! – голос Гелиоса сорвался на крик. – Ты не смеешь! Не смеешь возводить хулу на императора! Он защитник слабых! Он оплот справедливости! Он…
Рагнар засмеялся. Хрипло, надрывно, то и дело заходясь кашлем, сплёвывая клокочущую в горле кровь… но смеялся он искренне, с той горькой иронией, которая свойственна старикам, наблюдающим за наивностью молодости.
– Защитник слабых, говоришь? – Рагнар чуть повернул голову, глядя на Гелиоса снизу вверх. – Да, он их защищает, святоша. Защищает их от жизни. Избавляет от тяжкого бремени существования, так сказать, одним ударом. Очень милосердно, надо признать, ведь мёртвые не страдают.
– Это ложь! – Гелиос ткнул пальцем в сторону дымящегося котлована. – Это не мог сделать император! Это… должно быть, соседнее государство напало! Или террористы! Культисты! Кто угодно, но не империя!
Рагнар снова засмеялся, и на этот раз в его смехе не было ни капли веселья, только усталость и та особая форма сочувствия, которую испытываешь к человеку, отказывающемуся видеть очевидное, потому что правда убьёт его вернее любого меча.
– Террористы, значит, – хрипло повторил Рагнар, сплёвывая кровавую слюну на песок. – Я тебе расскажу про террористов, мальчик, раз уж ты сам не способен думать. Тринадцать лет назад я своими глазами видел, как точно такой же луч ударил по Самаре. Целый портовый город – двадцать тысяч душ; торговый узел, куда стекались караваны со всей северной Пустоши. Знаешь, почему его стёрли с лица земли? Потому что местный губернатор отказался отдать своих магов Воды в имперскую свиту, только и всего. Просто сказал «нет» императорскому указу. А через неделю от Самары осталась точно такая же стеклянная дыра в песке, и ни одного свидетеля, который мог бы рассказать, что тогда произошло. Кроме тех, кто, как мы сейчас, оказался достаточно далеко, чтобы выжить.
Гелиос открыл рот, чтобы возразить, но Рагнар, с усилием переведя дух, всё же не дал ему себя перебить.
– А девять лет назад, – продолжил старый пират, и в голосе его неожиданно прорезалась тень былой силы, будто в каждом слове эхом отдавался удар далёкого молота по наковальне, – была Казань. Город‑крепость, двойные стены, гарнизон в пять тысяч бойцов. Местный комендант посмел доложить в столицу, что имперские чиновники воруют казённое зерно и продают его на чёрном рынке, пока крестьяне умирают с голоду. Доклад перехватили; коменданта объявили изменником. А через три дня луч ударил прямо по центру города, в полдень, когда рынок был полон народу. Я стоял на палубе «Безжалостного» в десяти километрах оттуда. Сначала увидел, как вспыхнуло небо и услышал, как земля загудела. А потом заметил крейсеры, которые появились над руинами и начали методично расстреливать тех, кто чудом сумел уцелеть по краям.
