– Брось, сынок, – раздался хриплый голос с кровати, и я вздрогнул, потому что думал, что Рагнар без сознания.

Капитан смотрел на меня одним полуоткрытым глазом, и в этом глазу я увидел такую усталость, которой хватило бы на десять человеческих жизней.

– Не забивай голову, – прохрипел Рагнар. – Я старый, Сашка. Пятьдесят лет в пустыне. Столько не живут. Я и так задержался на этом свете дольше, чем положено.

– Заткнись, – ответил я, и грубость была единственным способом не дать голосу дрогнуть. – Ты не умрёшь. По крайней мере, здесь и сейчас.

Рагнар усмехнулся, но усмешка переросла в кашель, а кашель в стон.

– Упрямый… – выдохнул он, закрывая глаз. – Весь в меня…

Я кашлянул и неловко потупился. Огляделся на всякий случай, не видел ли кто подозртиельно увлажнившихся глаз… как оказалось, Якуб стоял в дверях, пристально за нами наблюдая, и на его обветренном лице я читал ту борьбу, которая происходит внутри человека, разрывающегося между осторожностью и верностью.

Осторожность говорила, что связываться с беглым пиратом, разыскиваемым империей, значит подставить под удар себя, свою таверну и всех, кто в ней находится. Верность – что Рагнар когда‑то спас ему жизнь, и долг есть долг, а на осторожность – плевать.

Верность победила.

Одноногий шагнул ко мне, взял за локоть и молча повёл из комнаты. Мы спустились по лестнице, прошли через зал, где пираты делали вид, что ничего не замечают, и нырнули в тесную каморку за стойкой бара, заставленную бочками, ящиками и мешками с какой‑то крупой. Якуб закрыл дверь, привалился к ней спиной и посмотрел на меня снизу вверх своими маленькими, цепкими глазами.

– Слушай меня, парень, – произнёс он негромко, так, чтобы слышал только я. – Рагнар мне как брат. Он вытащил меня из‑под обломков «Разрушителя», когда имперский снаряд разнёс палубу, а все остальные побежали спасать свои шкуры. Тащил меня полкилометра на собственном горбу, хотя тогда мне ногу‑то и оторвало – Рагнар не струсил, ремнём перетянул, как мог. Если бы не он, я бы сдох в тот день. Так что я готов сделать для этого упрямого старика что угодно.

Он замолчал, почесал бороду и продолжил, понизив голос ещё сильнее.

– Были бы у меня деньги – дал бы, уж не сомневайся. Но нету золота; продукты дороги, пиво, сам понимаешь, ещё дороже. Опять же, кому надо – за молчание плати, чтоб глаза вовремя прикрыли… Но у меня среди вольного народа остались друзья. Люди, которые доверяют мне, а я доверяю им. Торговцы, «мастера на все руки», кое‑кто из бывших пиратов, да и те, кто ещё не завязал с делом. Через эту таверну проходит много информации, много заказов и много денег. Иногда людям нужны услуги определённого рода, такие, за которые не возьмётся ни один честный работяга, потому что за такое можно лишиться головы с тем же успехом, что и за пиратство.

Якуб выдержал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я бы мог найти тебе работёнку, – сказал он. – Быструю, денежную и достаточно опасную, чтобы хватило заплатить лекарке. Но дело, разумеется, будет не самое законное. Точнее, насквозь незаконное. Такое, за которое вешают, если поймают. И я не стану врать тебе, что шансы выжить высоки, потому что люди, берущиеся за подобные задания, возвращаются отнюдь не всегда. Ну так что скажешь? Возьмёшься? Или посидишь у кровати и будешь смотреть, как Рагнар отходит?

Я посмотрел на дверь, за которой находился зал таверны. За залом – лестница, а наверху комната, где на кровати лежит умирающий человек, научивший меня жить в этом мире. Который, быть может, до сих пор думал, что я бросил его при первой опасности, не приняв в расчёт, что я мог просто не заметить его в оазисе.

А чтобы объяснить ему это, чтобы хотя бы иметь возможность с ним ещё хоть раз нормально поговорить, у меня осталось всего‑ничего, каких‑то жалких три дня.

И тут в душе у меня что‑то колыхнулось. Как океанская волна, которой ещё секунду назад не было и в помине, вдруг поднимается, всё выше и выше, мощная, как цунами, всепоглощающая…

Да, риск велик. И пусть методы, которыми я собираюсь воспользоваться – незаконны. Но альтернативы у меня нет. Потому что бросать своих – уж этого за мной и в прошлой спокойной офисной жизни не водилось, пусть я и был всего лишь менеджером среднего звена.

Я поднял уверенный взгляд на Якуба. Потом посмотрел на свои руки, мозолистые, загорелые, покрытые ссадинами и грязью. Руки, которые ещё полгода назад стучали по клавиатуре офисного компьютера и подписывали квартальные отчёты. Сейчас эти руки держали топор, управляли Водой и выпускали демонов из небытия. Забавная эволюция.

– Согласен, – сказал я, и это вышло легко и естественно, словно другого ответа не существовало.

Якуб кивнул, в его глазах мелькнуло одобрение.

– Хороший мальчик, – пробормотал он, доставая откуда‑то из‑за бочки початую бутыль с мутной жидкостью. – Рагнар не ошибся в тебе. Выпей пока, а я пошлю человека к нужным людям. К вечеру будут новости.

Он протянул мне бутыль, и я сделал глоток. Жидкость обожгла горло, прокатилась по пищеводу огненным шаром и ухнула в желудок, разливаясь теплом по всему телу. Самогон – какая‑то местная разновидность. Крепкий, вонючий, но как кстати – после всех этих нервных дней и поездки в брюхе демонической акулы.

Из головы мигом вынесло все мысли про текущий карьерный путь, многие пункты которого уже категорически не стоило бы указывать в резюме, если бы в этом мире существовали резюме и кто‑нибудь, кому было бы до них дело.

За окнами таверны продолжал лить дождь, а часы отсчитывали время жизни Рагнара Железной Руки. И каждая минута промедления была минутой, украденной у смерти, которая терпелива, но никогда не уходит с пустыми руками.

Якуб вернулся под утро, когда давно угомонились уже даже самые неуёмные гуляки, и по его лицу я сразу понял, что новости есть, при чём серьёзные. Хромой хозяин таверны ввалился в каморку за стойкой, где я дремял, сидя на бочке с крупой, уже отчаявшись придумать какой‑нибудь запасной план на случай, если основной провалится. Он устало плюхнулся на табурет напротив меня и с облегченным вздохом вытянул деревянную ногу в сторону.

– Есть дело, – сказал он без предисловий, наливая себе из той же бутыли, из которой мы пили вечером. – Хорошее дело. Денежное. Но рисковое, как сам чёрт.

– Я весь внимание, – ответил я, мгновенно взбодрившись, потому что в моём положении любое дело было лучше бездействия, ведь бездействие было равносильно смертному приговору для Рагнара.

Якуб отхлебнул самогона, будто начинать день с крепкой выпивки было для него самым привычным делом, крякнул и начал рассказывать, понизив голос до сиплого шепота, так что мне приходилось наклоняться вперёд, чтобы расслышать.

– Завтра на рассвете мимо Липецка пройдёт имперский торговый конвой. Три судна. Два из них – обычные грузовозы с провиантом, тканями и прочей ерундой, которая никому не интересна. А вот третье, «Золотой Саламандр» – это совсем другая история. Он везёт жалованье для гарнизонов южных крепостей. Золото, серебро, медь, ну и кристаллы Стихий вдобавок. А они, между прочим, стоят даже дороже золота.

Я присвистнул.

– Имперское казённое золото? – переспросил я несколько скептичнее, чем хотелось бы. – Это же наверняка охраняется так, что мышь не проскочит.

– В том‑то и штука, – Якуб ухмыльнулся с довольным выражением человека, который знает нечто крайне важное, чего другие не знают. – Обычно, конечно, охрана на таких конвоях серьёзная. Полсотни солдат, маги, арбалетчики на мачтах. Но тут случилась история с Воронежем; несколько некстати, смекаешь? После уничтожения города империя стянула все ближайшие военные подразделения к месту катастрофы. Зачистка, оцепление, прочёсывание, ну сам понимаешь. Весь гарнизон Липецка тоже отправили, оставив нам вместо полноценной армии горстку стражников на стенах. А груз, который должен был идти с усиленной охраной, пойдёт с минимальной. Человек пятнадцать солдат, может, двадцать. И ни одного боевого мага, потому что всех их отозвали для контроля территории вокруг уничтоженного города. Мало ли, что.