Рагнар открыл глаза. Посмотрел на хозяина таверны. И улыбнулся. Тяжело, через боль, подавив новый приступ кровавого кашля. Той самой кривой ухмылкой, которую я запомнил с первого дня на «Безжалостном», ухмылкой человека, который плевал на смерть с высоты мачты и считал, что жизнь – это лучшая из шуток, даже когда она пытается тебя убить.

– Якуб, – прохрипел Рагнар. – Старый хромой засранец. Жив ещё? Думал, тебя уже давно черви сожрали.

– Ха! – Якуб ковыльнул ближе, наклонился над носилками и лицо его побледнело, когда он разглядел в тусклом свете таверны масштаб повреждений. Сломанные пальцы, лишенную протеза культю, изуродованные ступни, жёлто‑серое лицо и синие губы. – О, боги… Рагнар, что они с тобой…

– Ерунда, – Рагнар попытался махнуть рукой, но рука не послушалась, и капитан скривился от боли. – Царапины. Ты бы видел, как выглядел тот, второй…

Он не договорил. Глаза закатились, голова откинулась набок, и Рагнар потерял сознание. Тихо, без драматических конвульсий, просто обмяк на носилках, как марионетка, у которой обрезали все нити разом. Если бы не хриплое, свистящее дыхание, которое продолжало вырываться из полуоткрытого рта, я бы решил, что он умер.

– Наверх, быстро! – рявкнул Якуб, мгновенно превращаясь из ностальгирующего старого друга в командира, привыкшего отдавать приказы в бою. – Есть комната на втором этаже, туда его!

Он повернулся к залу, где посетители наблюдали за происходящим с настороженным любопытством, и гаркнул так, что пламя в светильниках заколебалось:

– Чего уставились⁈ Пейте дальше! Вас это вообще не касается!

Публика послушно вернулась к своим кружкам и картам, потому что в таких местах люди умели не видеть того, чего видеть не следовало. Мы подняли носилки по узкой скрипучей лестнице на второй этаж и внесли Рагнара в маленькую комнату с низким потолком, единственным окном, забитым ставнями, и кроватью, застеленной грубым шерстяным одеялом. Переложили капитана на кровать, и я с облегчением выпрямил спину, которая уже начала отваливаться от таскания носилок.

– Нужен лекарь, – сказал я Якубу. – Срочно.

– Знаю, – кивнул хозяин таверны, ковыляя к двери. – Есть одна. Лучшая во всей округе, руки золотые. Может вытащить свежего покойника с того света, даже если тот уже начал обживаться на новом месте. Девчонка молодая, но талант от бога, сам видел, как она сшивала человека после того, как его порубили на куски, и тот через неделю уже ходил как новенький.

– Отлично, – выдохнул я. – Зови.

Якуб помедлил у двери и обернулся; в его взгляде я прочитал то, что он не решался сказать вслух.

– Есть один нюанс, – произнёс он, почёсывая бороду. – Девка бесплатно не лечит. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Ни за спасибо, ни за обещания, ни за угрозы. Только за звонкую монету. Причём за золото. Медь и серебро даже не предлагай, обидится.

Я почувствовал, как внутри что‑то неприятно сжалось. Золота у нас не было – от слова «вообще». У меня в кармане позвякивала горстка медяков, оставшихся после Воронежа, и этой суммы не хватило бы даже на приличный ужин, не то что на услуги лучшего лекаря в округе.

– Зови, – поторопил я. – Разберёмся.

Якуб ушёл, стуча деревянной ногой по ступеням, а я остался в комнате с Рагнаром, Кашкаем и Гелиосом. Капитан дышал с хрипами, грудная клетка поднималась и опускалась неровно, рвано, как у человека, у которого внутри что‑то сломано и мешает лёгким работать в полную силу. На лбу выступила мелкая холодная испарина, а губы из синих стали почти чёрными.

Кашкай сидел на полу в углу, прикрыв глаза, и о чём‑то шептался с духами. Судя по тому, как дёргалась у него щека и время от времени подскакивали брови, он слышал нечто удивительное или спорное. Гелиос стоял у окна, прислонившись к стене, и тупо смотрел в щель между ставнями на дождь, который продолжал лить без перерыва. Паладин по‑прежнему молчал; и казалось, что он не просто молчит, а создаёт вокруг себя кокон плотной всепоглощающей тишины, такой густой и безысходной, что она расползается по комнате и скоро затопит её без остатка.

Я и сам почувствал, что постепенно погружаюсь в эту бездну бессмысленной пустоты, однако минут через двадцать внизу хлопнула дверь, послышались голоса, стук деревянной ноги Якуба и лёгкие быстрые шаги ещё одного человека. По лестнице поднялись двое, Якуб и девушка, которая вошла в комнату с той деловитой уверенностью, что бывает лишь у профессионалов высокого класса, привыкших к тому, что их время стоит дорого, а потому тратить его на пустяки они не намерены.

Ей было года двадцать три, может, двадцать четыре. Невысокая, худощавая, с тёмными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, из которого выбивались мокрые от дождя пряди. Лицо было скорее приятным, чем красивым, с высокими скулами, прямым носом и карими глазами, в которых читался холодный расчётливый ум и полное отсутствие того, что в корпоративном мире принято называть «клиентоориентированность». Одета она была в простую серую тунику, перетянутую кожаным поясом, на котором висел внушительных размеров кошель с инструментами и холщёвая сумка сушёных трав, от которых шёл горьковатый аромат.

Она прошла к кровати, не обращая на нас никакого внимания, наклонилась над Рагнаром и начала осматривать его с быстротой и точностью хирурга перед срочной операцией. Провела пальцами по грудной клетке, нажимая в определённых точках. Приподняла веко, проверила зрачок; прижала к груди невесть откуда выхваченную костяную трубку с плоским расширением на конце – послушала дыхание. Ощупала живот, задержавшись на правом боку, и чуть нахмурилась.

Весь осмотр занял минуты две, не больше. После чего она выпрямилась, вытерла руки о тряпку, также висевшую на поясе, и повернулась к нам с выражением лица, которое в прошлой жизни было знакомо мне по визитам к стоматологу, когда врач, осматрев особо запущенный случай, мысленно прикидывает, с какой цифры начать озвучивать прайс.

– Множественные переломы фаланг правой кисти, – начала она ровным, лишённым эмоций голосом, перечисляя повреждения так, как бухгалтер перечисляет статьи расходов. – Левая рука ранее была протезирована, протез отсутствует, и сделать ничего не могу – не моя специализация. Вырванные ногти на обеих ступнях, воспалительный процесс усилен антисанитарией. Трещины рёбер, по меньшей мере, четыре. И главное, внутренние кровотечения в области печени и правой почки, а это уже серьёзно.

Она замолчала, глядя на меня тем особым взглядом, который означал «а теперь поговорим о деньгах».

– Сколько? – спросил я, хотя прекрасно знал, что ответ мне не понравится.

– Две тысячи золотых, – ответила она без тени колебания. – За полный курс лечения. Тысяча авансом, тысяча – после выздоровления.

Две тысячи золотых. В переводе на мою прошлую экономическую реальность это было что‑то среднее между стоимостью подержанного автомобиля и первоначальным взносом по ипотеке. У нас не было и медной монеты лишней, не говоря уже о золоте.

– Послушай, – начал я, стараясь говорить максимально убедительно, благо навыки переговорщика, вбитые годами корпоративных баталий, включились автоматически, – я понимаю, что твоё время и мастерство стоят денег. Поверь, я последний человек, который будет обесценивать чужой труд. Но сейчас у нас нет золота. Совсем нет. Однако я клянусь, что мы найдём деньги и расплатимся. Считай это кредитом. Рассрочкой. Отложенным платежом, если угодно.

Девушка слушала меня с вежливым, внимательным и абсолютно непреклонным видом, как налоговый инспектор – должника, просрочившего платёж. Впрочем оставалась надежда, что в этом жестоком мире девушка, посвятившая себя такой благородной профессии может смягчиться…

– Нет, – ответила она коротко. – Только золото. Только вперёд. Никаких рассрочек, никаких обещаний, никаких «потом». Я наслушалась таких сказок достаточно, чтобы написать книгу и даже продать пару сотен экземпляров.