Так и не растраченный на лечение кристалл воды продолжал мерцать тусклым голубоватым светом. Я покрепче сжал его в руке и посмотрел на стену. Некстати внезапно вспомнились жуткие сплетни о том, как коварны бывают маги Воды. Не знаю, сам ли я где‑то слышал этот бред, или это снова нашептывал дремлющий под печатью Левиафан.

Ведь пусть воздух сух и безжизненен, но рядом было полно влаги: тела пяти человек, их пот, слёзы и кровь; да и вообще человеческое тело состоит из воды на семьдесят процентов. Но тянуть вместе с влагой жизнь из собственных людей – это уже за гранью. Кроме того, мне это и не понадобится.

Ведь рядом был ещё один источник жидкости, и куда более изобильный. Чёрная кровь Ракшаса, разлитая по полу, ещё не успела загустеть и застыть липкими сгустками. Её было не меньше нескольких литров. Кровь – это жидкость, а жидкость подчиняется магу своей стихии.

Я протянул руку к ближайшей чёрной луже. Установил визуальный контакт ипотянулся к ней магией. Кристалл резонировал, усиливая сигнал, и чёрная гладь отозвалась. Лениво, нехотя, как остывшая смола, но отозвалась.

Демоническая кровь поднялась с пола, собралась тонким потоком и поползла вверх по стене, постепенно застывая. Минуту спустя перед нами оказалась лестница из тонких скоб – что‑то вроде этого можно встретить в колодцах и канализационных люках. Грубо, не слишком удобно, но функционально.

Чтобы поднять по этой шаткой конструкции Гелиоса понадобилось соорудить хоть какое‑то подобие обвязки. На неё ушли и без того распоротые когтями демона рубашки Рагнара и Кашкая. Кое‑как приладив импровизированные лямки и приготовившись чего бы мне это ни стоило втащить израненного паладина наверх, я скомандовал:

– Поднимаемся. – Быстрее, пока не растаяли.

Но тут сверху в проломе вдруг блеснул свет фонаря, а вниз упала толстая верёвка с узлами, завязанными через каждый локоть – Барса и его люди, услышав грохот и шум битвы, не вытерпели и решились покинуть палубу шлюпа, чтобы прийти нам на помощь. Теперь чернокожий здоровяк свесился с края дыры, протягивая руки, пока кто‑то из ребят удерживал его за ноги, и без особого труда вытащил нас одного за другим.

К тому моменту, как мы выбрались из подвала, вышли из полуразрушенного здания и добрались до шлюпа, на Мёртвые Земли опустилась ночь, и три луны заливали серый песок мертвенным светом, который здесь казался устрашающим, совсем не так, как в обычной пустыне. Тишина стояла оглушительная, ни звука, ни шороха, ни ветерка.

Зато шлюп, несмотря на уход караульных с поста, остался невредим. Создавалось ощущение, что за время нашего отсутствия на его палубу не опустилось ни единой пылинки. Стоит ли говорить, что ничего не пропало, не было испорчено или разбито.

Раненых уложили на палубу, распотрошили походные аптечки. Рагнару перевязали плечо ‑кровь остановилась, но рука слушалась плохо, и капитан морщился при каждой попытке шевельнуть пальцами. Гелиосу защили бедро и бок, и паладин лежал на спине, бледный и неподвижный, экономя каждый вдох. Кашкай свернулся в углу палубы, прижавшиськ прохладному борту, и молчал. Просто молчал и смотрел в небо, где три луны висели над мёртвой пустыней.

Сульфуру наложили на рёбра тугую повязку, это мешало ему дышать, и лучник делал короткие осторожные вдохи, как рыба, выброшенная на берег. Но лук лежал рядом, и последняя стрела была на месте. Одна стрела, на случай крайней необходимости. Все прочие стрелы, взятые про запас, убийственной волшебной силой не обладали, однако и это было лучше, чем ничего.

Я же чувствовал себя относительно неплохо. Подумать только, что бывший офисный менеджер сегодня был обладателем трёх демонов, а заодно дневника учёного, погибшего много веков назад. Только что я (с помощью друзей, конечно!) одолел четырёхрукого Ракшаса в подвале древнего исследовательского комплекса ценой ещё одного шага к точке невозврата.

Вокруг расстилалсь Мёртвые Земли, где только серый песок и абсолютная тишина. А впереди лежал путь к неведомой проклятой машине. Что и говорить, команда у нас что надо, только многие вновь были ранены, а медикоменты и припасы, хоть и есть, но их запас далеко не бесконечен. И духи Кашкая молчат, что тоже не обещает ничего хорошего.

Но дневник в моём кармане подтверждал то, что рассказал Левиафан. Катастрофа была рукотворной. Совет принял решение не останавливать машину. А значит, другой Совет может принять решение её остановить. Или один человек, если Совета рядом нет.

Я прислонился к переборке рулевой рубки и закрыл глаза. Печать тлела тремя чёрными лучами, и жар от неё ощущался глубже, чем раньше. Не на коже, не в мышцах, а где‑то за рёбрами, рядом с сердцем, будто третий луч подобрался ближе к чему‑то важному.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка осторожно обнюхала воздух, убедилась, что опасность миновала, и лизнула мне палец шершавым языком. Маленькое, прожорливое, демоническое существо, единственное на свете, которое ни разу не пыталось меня убить, арестовать, продать или съесть. Хотя «проглатывала» она меня регулярно.

– Кули, – пискнула акула и спряталась обратно.

– Согласен, – пробормотал я. – Полностью согласен.

Шлюп поднялся в воздух и полетел дальше, на юго‑восток, в глубь Мёртвых Земель. Белые здания древнего комплекса остались позади, и через несколько минут их контуры растворились в серой дымке. Впереди расстилалась всё та же плоская равнина, мертвенно‑серая и безмолвная.

Где‑то впереди была наша цели, и мы к ней шли. Побитые, покалеченные, с одной стрелой, тремя демонами и молчащими духами. Но шли. Потому что остановиться означало сдаться, а сдаваться мы не умели. Ни один из нас.

Мёртвые Земли тянулись во все стороны, и тишина давила всё сильнее и сильнее. Так что временами казалось, что в этой беззвучной завесе можно расслышать не только дыхание каждого из команды, но и стук наших сердец.

Мы летели к машине, которая убивает мир. И мир вокруг нас был мёртв, будто машина добралась сюда первой.

На пятый день Мёртвые Земли решили, что нам мало неприятностей.

Утро началось как обычно, если слово «обычно» вообще применимо к путешествию по территории, где не существует ни звуков, ни ветра, ни малейшего признака жизни. Серый песок тянулся во все стороны плоской безликой равниной, кристаллы Ветра под днищем шлюпа гудели приглушённо, словно стеснялись нарушать эту неестественную тишину. Солнце поднялось, тусклое и безразличное, процеженное сквозь серую дымку, которая висела над горизонтом, размывая границу между землёй и небом.

За прошедшие дни мы подлатали всех раненых, насколько это было возможно, уполовинив количество взятых с собой лекарств. Что же касается перевязочных материалов, тут слово «уполовинили» и вовсе не годилось, потому что их запасы стремительно иссякали. Пришлось даже перекипячивать более‑менее целые повязки, используя походный котелок и меч Гелиоса в качестве горелки.

Таким образом бинтов пока хватало, зато неуклонно таяли запасы воды. Я как‑то попробовал прикинуть, каким должно быть судно, способное пересечь Мёртвые Земли и вернуться назад с полным экипажем хотя бы из одиннадцати человек на борту, но сдался уже на стадии, когда прикидывал грузоподъемность и вместительность трюма.

Раны у всех заживали, но медленее, чем хотелось бы. У Рагнара по‑прежнему побаливало живое плечо и рука временами плохо слушалась. Капитан бодрился и шутил, что вторую руку тоже непременно заменит на железную; при этом, чтобы стоять уверенно, он придерживался за борт, стиснув металлические пальцы так, что крепления поскрипывали. Хотя сам делал вид, что ничего особенного не происходит.

Пятьдесят пять лет, из которых тридцать прошли в абордажах, побегах и штормах, научили старого пирата одному правилу: пока стоишь на ногах, ты жив. А пока жив, жалеть себя некогда.

Гелиос вёл шлюп. Паладин теперь почти не отходил от штурвала. На него одного ушла половина истраченных целебных составов; первые сутки после визита в древнюю лабораторию и битвы с Ракшасем паладин лежал пластом, ни жив ни мёртв, несмотря на все наши старания. Зато на вторые не только пришёл в себя, но и попытался встать.