Охрана Марты дралась до последнего.

Решив, что тут, в общем‑то, безопасно, насколько это возможно в подобных условиях, я побежал вперёд, стараясь не наступать на тела. На повороте к лестнице обнаружил ещё двоих имперцев. Один лежал ничком, второй привалился к стене в сидячей позе. Глаза мёртвого солдата были открыты, и на лице застыло выражение искреннего удивления. Видимо, не ожидал, что пиратская охрана окажется настолько зубастой.

Лестница на второй этаж была узкой, винтовой, высеченной в цельном камне. Ступени были мокрыми и скользкими, пришлось подниматься осторожно, держа топор наготове. Из‑за поворота лестницы тянуло дымом и тем особенным запахом, который невозможно спутать ни с чем. Запахом смерти. Железистый привкус крови, кисловатая вонь пороха и холодный дух нежилого помещения, который ещё не успел набрать силу, но уже заявлял о своём присутствии.

Второй этаж резиденции представлял собой поле боя.

Гостиная, в которой мы совсем недавно обсуждали экспедицию к Храму Утопленников, была разгромлена. Массивный стол из тёмного дерева, за которым Марта расстилала карту и торговалась со мной за каждый час нашего пребывания в безопасности, был расколот пополам.

Одна половина лежала у стены, вторая перегораживала проход к кабинету. Стулья переломаны в щепки, ковры сорваны со стен, испятнаны кровью и копотью. На потолке зияла дыра, насквозь пробитая крупным обломком, и через неё в комнату лился лунный свет, смешиваясь со зловеще алым заревом пожаров.

Вокруг стола и по всей гостиной были распластаны тела налётчиков‑солдат. Я насчитал девять трупов, прежде чем сбился. Кто‑то был зарублен, кто‑то заколот, у одного голова была размозжена чем‑то тяжёлым, вероятно тем самым подсвечником, который валялся рядом, погнутый и залитый кровью. Я узнал подсвечник. Серебряный, массивный, из кабинета Марты. Тот самый, который Кашкай облапал при первой встрече.

Увы, среди имперских тел лежали и защитники. Двое громил из личной охраны Марты; со смутно‑скорбным чувством я опознал в них стражников, что обыскивали нас у ворот в день прибытия в Порт. Один лежал на спине, сжимая обломок сабли – рукоять без клинка. Второй навалился на имперского офицера, и оба были мертвы, переплетясь в последнем объятии, из которого ни один не вышел победителем. Что ж, пусть они не были нам ни друзьями, ни даже приятелями, но явно сражались достойно…

И Марта.

Я увидел её у дальней стены, прислонённую к камню: ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Единственный глаз был закрыт, но грудь поднималась и опускалась, медленно, с булькающим присвистом, от которого мне стало не по себе. Чёрная повязка на левом глазу сбилась, обнажив старый шрам. Золотая цепь с якорем была разорвана и висела на шее справа безвольной нитью, словно наброшенная, но ещё не затянутая верёвка.

Марта была ранена. Тяжело, скверно. Кожаный нагрудник рассекло от плеча до рёбер, и из глубокой раны сочилась, уже запекаясь по краям, кровь, натёкшая лужей на каменный пол. Правая рука прижимала к груди скомканную ткань, некогда белую, теперь насквозь пропитавшуюся тёмно‑красным.

Дыхание женщины было частым и неглубоким, каждый вдох сопровождался влажным хрипом, который в прошлой жизни я слышал только в медицинских сериалах. Здесь этот звук означал повреждение лёгкого, и ничего хорошего не предвещал.

У ног Марты лежали ещё трое имперцев. Последние, до кого она добралась. Одного зарубила саблей, располовинив доспех от ключицы наискось. Второму воткнула кинжал в подмышечную впадину, и рукоять так и торчала из тела. Третьего, судя по неестественному углу его головы, она убила голыми руками, свернув ему шею, как глупой курице.

Железная Марта, бывший первый помощник Рагнара, женщина, способная запугать медведя одним взглядом. Она убила троих – раненая, истекая кровью, теряя сознание. Умирая.

Я подбежал и опустился рядом с ней на колени. Кровь на полу уже остывала и была липкой, как жидкий мёд, но мгновенно пропитала мои штаны.

– Марта, – позвал я. – Марта, это Ветров.

Её единственный глаз открылся. Мутный, расфокусированный, но живой. Зрачок нашёл моё лицо, и в нём вспыхнул огонёк узнавания. Губы Марты дрогнули, и на них проступила кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

– Ты‑ы? – прохрипела она. Голос, обычно низкий и властный, звучал теперь как шёпот ветра в пустой трубе. – Демонолог, который уходит, не попрощавшись…

– Это мой фирменный навык, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Умею приходить, когда не ждут, и уходить, когда не просят.

Марта закашлялась. Кашель был мокрым, булькающим, на губах выступила розоватая пена. Очень паршивый признак. Кровь в лёгких, перфорация, пневмоторакс. В прошлой жизни я знал эти термины из медицинского справочника, который читал, когда подозревал у себя пневмонию после командировки в насквозь промокший в конце сентября Новосибирск. Тогда оказалось, что у меня обычная простуда. Здесь всё было настолько серьёзнее, что сравнение выглядело кощунственно.

– Слушай внимательно, – Марта вцепилась в мой рукав, и хватка её – даже сейчас – была крепкой. – Кабинет. Сейф. Код три‑восемь‑семь‑пять.

– Марта, я могу попробовать остановить кровь. Я – маг Воды, здесь есть река, влага в воздухе, я…

– Заткнись и слушай, – она стиснула мой рукав сильнее, и в единственном глазу полыхнула ярость, та самая неукротимая ярость, которая делала Железную Марту – Железной. – Кристалл в сейфе. Забери его и уходи. Как можно скорее.

– Кристалл Воды?

– Твой кристалл, – Марта выдохнула, и выдох перешёл в хрип. – Не хочу, чтобы это сокровище досталось имперским псам. Пусть лучше достанется демонологу, за которым охотится вся Пустошь. По крайней мере, ты пустишь его в дело.

Она закашлялась снова, долго и мучительно, и каждый спазм сотрясал её огромное тело, как волны сотрясают корабль на мели. Кровь потекла из уголка рта, тёмная и густая, оставляя дорожку на подбородке.

– Рагнар, – прошептала она, и голос стал совсем тихим. – Передай старому упрямцу, что я была неправа. Насчёт каравана. Он поступил правильно, а я нет. Пятнадцать лет хотела ему это сказать, и пятнадцать лет… гордость… мешала.

Горло мне перехватило. Пятнадцать лет ссоры, пятнадцать лет непрощения, и вот – на пороге смерти – слова, которые Рагнар ждал полтора десятилетия. Которые он услышит только в моём пересказе. И то если я выживу.

– Скажу, – пообещал я.

Марта кивнула. Хватка на моём рукаве ослабла. Единственный глаз уставился куда‑то мимо меня, в потолок, через пробоину, в ночное небо, где между клубами дыма мерцали три луны.

– Пираты не просят пощады, – произнесла она, и голос был уже еле слышен, как шелест песка по камню. – И не извиняются. Но иногда жалеют. Иногда жалеют очень сильно.

Затуманенный взгляд её застыл. Грудь замерла на судорожном вдохе, рука соскользнула с моего рукава и упала на колени – ладонью вверх, будто Марта протягивала кому‑то невидимому последнее рукопожатие.

Железная Марта, бывшая хозяйка Порт‑Каракума, член Совета Капитанов, женщина, которая никогда никого не прощала, кроме одного раза, последнего, когда было уже слишком поздно.

Я стоял на коленях в луже остывшей крови и смотрел на мёртвое лицо. В прошлой жизни я терял коллег. Одних увольняли, другие уходили сами, один умер от инфаркта на корпоративе, прямо между оливье и танцами.

Тогда я чувствовал неловкость, растерянность, глухое сочувствие. Здесь я ощутил только злость. Чистую, ровную злость на империю, которая уничтожает города и людей – с обыденностью утреннего совещания. На машину в сердце Пустыни, которая превратила мир в сухую могилу. На себя самого, потому что я опоздал.

Тогда я мысленно выдал себе затрещину и встряхнулся.

Не время скорбеть. Время действовать.

Я поднялся и пошёл в кабинет. Дверь была заперта, хотя замок был заметно покорёжен – видимо имперцы пытались взломать, но не успели. Я ударил ногой, и замок окончательно вылетел из гнезда. Кабинет Марты выглядел точно так же, как я его помнил: массивное кресло, полки с картами, два сундука у стены.