Но хуже всего были ноги. Я и прежде успел заметить, что все до единого ногти были вырваны с мясом, и на их месте остались кровавые раны, покрытые коркой запёкшейся крови, на которую незамедлительно налип мелкий песок. Но сквозь неё по‑прежнему сочилась сукровица, и каждый шаг, каждое прикосновение ступни к песку причиняло такую боль, что Рагнар непроизвольно дёргался, хотя изо всех сил старался этого не показывать.

– О, боги, – вырвалось у меня. – Ну не сволочи ли – хуже химерологов⁈ Что они с тобой сделали?

Старый пират посмотрел на меня, не понимая, при чём тут химерологи, но усмехнулся. Именно усмехнулся – разбитыми губами – но привычной кривой ухмылкой, такой же знакомой, как и седая борода, сейчас свалявшаяся от пролитой крови, и шрам на лбу.

– Типичное правосудие всемилостивого императора, – ответил Рагнар, обращаясь скорее к Гелиосу, который по‑прежнему стоял на коленях с пустым взглядом. – Стандартная процедура допроса. Сперва ломают пальцы, по одному, с перерывами, чтобы боль успела дойти до мозга, и ты мог насладиться каждым хрустом. Потом берутся за ногти, выдирают клещами, медленно, начиная с мизинцев и продвигаясь к большим, и между каждым ногтем перерыв минут на десять, чтобы ты мог отдохнуть и набраться сил для нового крика. А потом, когда ты уже всё рассказал и даже придумал то, чего не было, просто чтобы они остановились, тебя обвиняют в преступлениях, которых ты никогда не совершал, зачитывают приговор и ведут на виселицу.

Рагнар закашлялся, и из его рта вылетели капли крови, которые упали на песок, мгновенно впитавшись.

– Нам нужно убираться отсюда, – произнёс он, вытирая рот тыльной стороной изуродованной руки и оставляя на щеке красный след. – Как можно скорее. Пока крейсеры не расширили зону поиска и не засекли нас. Они будут прочёсывать окрестности – это часть протокола зачистки, и если нас обнаружат, второго чуда не будет.

– Духи говорят идти в Липецк, – произнёс Кашкай, голос которого постепенно стал обретать прежнюю интонацию блаженного идиота. – Духи настаивают, категорически настаивают. Они даже топнули ногой, хотя у духов нет ног, но они нашли способ это продемонстрировать.

Рагнар кивнул, хотя это стоило ему заметного усилия, потому что шея тоже была покрыта синяками и ссадинами.

– Отличное место, – прохрипел капитан. – Далеко от Воронежа, далеко от основных имперских маршрутов. А ещё там живёт мой старый друг, которому я когда‑то спас жизнь, и который задолжал мне столько услуг, что хватит на десять лет вперёд. Может, поможет раздобыть корабль. Без корабля мы как крысы в пустыне, рано или поздно сдохнем.

Я осторожно опустил Рагнара на песок, убедившись, что он может сидеть без поддержки, и подошёл к тому месту, где лежала моя акула. Крохотное создание свернулось на песке колечком и мирно дремало, сладко посапывая и время от времени подёргивая заострённым хвостиком, как котёнок во сне.

Я присел на корточки и осторожно поднял её, положив на ладонь. Чёрные глазки‑бусинки тут же открылись и уставились на меня с выражением не то вселенского обожания, не то вселенского голода; и – зная эту тварь – второе было более вероятно.

Я почесал её кончиком пальца, и акула издала свой фирменный звук:

– Кули‑кули!

После чего широко разинула рот, демонстрируя ряды крохотных зубов и выжидающе глядя на меня снизу вверх, как домашний кот, который точно знает, что сейчас его покормят, потому что хозяин уже достаточно выдрессирован и не сможет отказать.

Я вздохнул. Полез в карман и извлёк последний кусочек вяленого мяса, который берёг на крайний случай. Судя по всему, крайний случай настал, хотя я представлял его себе несколько иначе, и уж никак не планировал кормёжку ценным продуктом демонической рыбы посреди пустыни на фоне дымящегося котлована, в который минуту назад превратился целый город.

– На, держи, обжора, – пробормотал я, опуская мясо в разинутую пасть.

Акула с энтузиазмом сожрала угощение, причмокнула, облизнулась крохотным розовым язычком и снова выдала:

– Кули‑кули!

– Больше нет, – строго сказал я. – И вообще, тебе пора работать, а не попрошайничать.

Я выпрямился, держа акулу на ладони, и подбросил её вверх. Она взлетела, кувыркнувшись в воздухе пару раз, и начала расти. Стремительно, как воздушный шар, в который нагнетают гелий, только вместо резины была чешуя, а вместо гелия какая‑то демоническая магия, природу которой я предпочитал не анализировать, потому что некоторые вещи лучше принимать как данность, не задавая лишних вопросов.

Через три секунды перед нами плавно опустилась на песок громадина, вполне способная проглотить четверых взрослых людей и нестись сквозь толщу песка с такой скоростью, что от неё не ушёл бы ни один крейсер. Она разинула пасть, и оттуда пахнуло тёплым, влажным воздухом с лёгким привкусом свежей рыбы, к которому я уже начинал постепенно привыкать, что, безусловно, говорило о моей деградации как цивилизованного человека.

Мы с Кашкаем подняли Рагнара и осторожно понесли его к акульей пасти. Старик стиснул зубы, когда мы перешагнули через нижние ряды зубов и опустили его на мягкое дно акульего нутра. Рагнар откинулся назад, закрыл глаза и тихо застонал, но ничего не сказал, только кивнул, давая понять, что он в порядке. Ну, насколько может быть в порядке человек со сломанными пальцами, вырванными ногтями и отбитым нутром, лежащий в брюхе демонической рыбы.

Кашкай уселся на уже привычное место и скрестил ноги, приняв позу человека, готового к очередному подземному путешествию с тем же энтузиазмом, с каким дети садятся на карусель.

Оставался Гелиос.

Паладин по‑прежнему стоял на коленях и смотрел на дымящийся котлован. Свет от расплавленного стекла на дне воронки окрашивал его лицо в оранжевые тона, и по щеке медленно стекала одинокая слеза, которую он не пытался стереть.

– Гелиос, – позвал я. – Нам пора.

Он не ответил и даже не шевельнулся.

– Эй, святоша, – повторил я, и на этот раз в моём голосе не было ни сарказма, ни привычного подкалывания, потому что я видел, как человек разваливается на куски прямо на глазах, и шутить над этим было бы подло даже по моим весьма гибким моральным стандартам. – Мы уходим. Либо ты идёшь с нами, либо остаёшься здесь и ждёшь, пока крейсеры тебя найдут.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ненависти, не было привычного осуждения, которым он награждал меня при каждом удобном случае, называя «порождением ночи» и «демонологом». Там была только боль – такая глубокая и всеобъемлющая, что мне стало не по себе, потому что эта боль была не физической, не от ран или побоев, а от чего‑то гораздо более страшного, от разрушения смысла, от осознания того, что вся твоя жизнь, все твои клятвы, всё, во что ты верил и ради чего был готов умереть, оказалось ложью.

– Идём, – тихо сказал я, шагнул навстречу из акульей пасти и протянул ему руку.

Гелиос смотрел на мою руку несколько секунд. Потом медленно поднялся сам, без посторонней помощи, отряхнул песок с колен и молча пошёл к акуле. Забрался внутрь, сел в самый дальний угол и уставился в стену.

Я залез последним, устроился поудобнее, насколько это было возможно в утробе демонической рыбы, и мысленно скомандовал: «Липецк. Живо».

Акула закрыла пасть, отрезая нас от солнечного света, от запаха гари, от вида стеклянного котлована, в который превратился город, где я нашёл свой дом из прошлой жизни и тут же его потерял. Нырнула в песок и понесла нас прочь от Воронежа, которого больше не было, прочь от крейсеров, прочь от империи, которая только что показала своё истинное лицо.

В компании изувеченного пирата, сумасшедшего шамана и сломленного паладина, мы ехали в Липецк. А за спиной дымился котлован на месте города, уничтоженного ради того, чтобы добраться до одного‑единственного человека.

До меня.

И от этой мысли внутри становилось так холодно, что даже тёплое нутро акулы не помогало согреться.