На свидание.

Я нервно рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью.

Нет. Не свидание.

Кофе.

Просто кофе.

Люди пьют кофе. Каждый день. Миллионы людей. Без катастроф, морального падения и угрозы увольнения.

Звонок в домофон раздался ровно в семь.

Не в семь ноль пять.

Не без десяти.

Ровно.

И почему-то от этой пунктуальности у меня сильнее сжалось сердце.

Я сняла трубку.

— Да?

— Лен, это я.

Всего три слова.

А внутри уже всё дрогнуло.

— Поднимаешься?

— Нет. Жду внизу.Если поднимусь, мы можем никуда не поехать.

У меня перехватило дыхание.

— Артём.

— Что? Я честный.

— Невыносимый.

— Но ты улыбаешься.

Я резко отвернулась от зеркала, хотя он не мог меня видеть.

Потому что да.

Улыбалась.

Чёрт.

— Спускаюсь, — сказала я и отключилась, пока окончательно не забыла, как дышать.

В лифте я смотрела на своё отражение в мутном зеркале и пыталась собрать лицо взрослой разумной женщины.

Получалось плохо.

Потому что сердце билось так, будто мне не тридцать четыре, а шестнадцать, и я впервые иду на свидание с мальчиком, который нравится до дрожи.

Только он не мальчик.

Уже нет.

Я слишком хорошо это знала.

Когда двери лифта открылись, я вышла в холл — и увидела его через стеклянную дверь подъезда.

Артём стоял у машины.

В чёрном пальто, тёмных брюках и рубашке без галстука.

Высокий.

Спокойный.

Красивый так, что хотелось развернуться и вернуться домой, потому что рядом с ним я чувствовала себя слишком уязвимой.

Он поднял взгляд.

Увидел меня.

И замер.

Просто замер.

Без улыбки.

Без привычной наглости.

Смотрел так, будто я неожиданно ударила его под дых.

И от этого взгляда у меня внутри всё стало мягким.

Опасно мягким.

Я вышла на улицу.

Прохладный вечерний воздух коснулся кожи, но я почти не почувствовала холода.

Потому что Артём всё ещё смотрел.

Молча.

Слишком долго.

— Что? — не выдержала я. — Платье настолько ужасное?

Он медленно выдохнул.

— Нет.

— Тогда почему ты так смотришь?

Он сделал шаг ближе.

И тихо сказал:

— Потому что ты красивая настолько, что у меня закончились нормальные слова.

Сердце сорвалось вниз.

Господи.

Ну нельзя же так сразу.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горят щёки.

— Поехали уже, пока я не передумала.

Он улыбнулся.

Мягко.

Почти счастливо.

— Как скажешь.

И открыл передо мной дверь машины.

Я думала, будет неловко.

Должно было быть неловко.

Мы слишком много всего не сказали друг другу. Слишком много раз останавливались в последнюю секунду. Слишком долго играли в «нельзя», пока между нами росло то, что уже невозможно было назвать просто флиртом.

Но неловкости не было.

Вообще.

И это оказалось самым опасным.

С ним было легко.

До невозможности легко.

Мы поехали не в пафосный ресторан, как я почему-то боялась, а в маленькую кофейню на тихой улице — с тёплым светом в окнах, деревянными столиками и запахом корицы.

— Ты привёл меня в место без зеркальных стен и официантов в белых перчатках? — удивилась я, когда мы вошли.

Артём усмехнулся.

— Разочарована?

— Скорее поражена. Я уже приготовилась чувствовать себя бедной родственницей в меню из трёх видов воздуха.

Он рассмеялся.

И у меня внутри снова стало тепло.

— Я не люблю места, где люди приходят не есть, а фотографировать тарелки.

— Удивительно здравое мнение для твоего возраста.

Он прищурился.

— Ты сейчас снова назвала меня маленьким?

— Я сказала «для твоего возраста». Это научная формулировка.

— Тогда я научно заявляю, что ты вредная.

— А я педагогически подтверждаю.

Мы сели у окна.

И дальше всё пошло как-то неправильно хорошо.

Слишком хорошо.

Он рассказывал про сестру Алину — как она в пятнадцать лет считает себя взрослой, красит волосы в рыжий и угрожает бросить школу ради карьеры художницы.

Я смеялась.

По-настоящему.

Так легко, что сама удивлялась.

Потом рассказывала про своих студентов, про абсурдные ответы на экзаменах, про то, как однажды парень написал в курсовой: «экономика — это когда денег нет, но вы держитесь».

Артём смеялся так заразительно, что сидящая за соседним столиком женщина несколько раз оборачивалась и улыбалась тоже.

— Знаешь, — сказал он, когда нам принесли кофе, — ты совсем другая вне университета.

Я насторожилась.

— Какая?

Он обхватил чашку ладонями и посмотрел на меня поверх пара.

— Мягче. Живее.Будто там ты всё время держишь оборону.

Я замерла.

Смех внутри сразу стих.

Вот за что я одновременно ненавидела и… боялась его.

Он снова видел.

Не платье.

Не макияж.

Не мои шутки.

А то, что под ними.

— Работа такая, — тихо сказала я.

— Нет, Лен. Не только работа.

Я опустила взгляд в чашку.

Пена на капучино чуть дрожала от моих пальцев.

— Ты всегда копаешь так глубоко?

— Только когда человек важен.

Я подняла глаза.

И опять это.

Прямо.

Честно.

Без уклонов.

Сердце болезненно сжалось.

— Артём…

— Не пугайся. Я не собираюсь сейчас требовать от тебя признаний.

— Очень благородно.

— Я вообще благородный. Почти рыцарь.

Я фыркнула.

— Рыцарь, который доводит преподавателя до нервного тика.

— Зато кофе хороший.

— Это не оправдание.

— Зато рабочая стратегия.

И я снова рассмеялась.

Господи.

Как же легко было с ним смеяться.

И как страшно было понимать, что я перестаю считать минуты до конца встречи.

Наоборот.

Я не хотела, чтобы вечер заканчивался.

Мы говорили обо всём.

О книгах.

О фильмах.

О девяностых, которые я помнила слишком хорошо, а он — только по рассказам и старым клипам.

— Подожди, — Артём наклонился ближе. — То есть ты застала кассеты?

— Мальчик, не добивай тётю.

Он расхохотался.

— Прости. Просто это звучит как археология.

Я швырнула в него салфеткой.

— Я сейчас уйду.

— Нет, не уйдёшь.

— Почему это?

Он поймал салфетку и улыбнулся.

— Потому что тебе хорошо.

Я замерла.

Улыбка медленно сошла с моего лица.

Потому что он опять сказал правду.

Мне было хорошо.

Не правильно.

Не безопасно.

Не разумно.

А именно хорошо.

Так, как не было уже очень давно.

И в этот момент разница в возрасте вдруг стала какой-то странно далёкой.

Не исчезла совсем.

Нет.

Я всё ещё знала: ему двадцать четыре.

Мне тридцать четыре.

Я его преподаватель.

Это всё ещё было опасно.

Но сидя напротив него, слушая, как он смеётся, как серьёзно говорит о сестре, как внимательно спрашивает о моих любимых книгах, я вдруг перестала ощущать эту разницу как пропасть.

Он не казался младше.

Он казался… моим человеком.

И от этой мысли стало страшнее всего.

— Ты снова испугалась, — тихо сказал Артём.

Я нервно усмехнулась.

— У тебя хобби такое? Диагностировать мои эмоции?

— Нет. Просто ты отводишь глаза каждый раз, когда тебе становится хорошо.

Я сглотнула.

В горле внезапно стало сухо.

— Возможно, я просто не привыкла.

Он не стал шутить.

Не улыбнулся.

Просто посмотрел на меня так мягко, что у меня внутри что-то болезненно дрогнуло.

— Тогда привыкай.

Два слова.

Всего два.

А у меня защипало глаза.

Я отвернулась к окну.

На улице шёл мелкий дождь. Люди спешили под зонтами, машины расплывались огнями на мокром асфальте.

Всё было обычным.

А внутри меня что-то менялось.

Тихо.

Необратимо.

— Я не знаю, как правильно, — призналась я почти шёпотом.