Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала внутренняя борьба. Долг перед кланом против чего-то еще, что зародилось за эти дни совместного пути.

— А ты? — спросил он наконец. — Куда ты пойдешь?

Я достала медальон. В свете лун он отливал мягким серебром.

— У меня есть карта. И есть долг, который важнее. Я должна добраться до Сердца Мэриэля. Только объединив силы наших миров, мы сможем дать отпор Пустоте. Иначе они просто будут приходить снова и снова, пока не сотрут в порошок и твои степи, и мои пустыни, и все, что между ними.

Калан молчал, его взгляд скользнул по медальону, по моему лицу, по могучему Моргусу.

— Этот путь… он ведет через Раздорные земли. Там сейчас нет закона, кроме закона клинка. Ты не пройдешь одна.

— Я не одна, — я улыбнулась, положив руку на спину Моргуса.

— Это не то, что я имел в виду, — он покачал головой и внезапно решительно выпрямился. — Ладно. Слушай, южанка. Клан должен быть предупрежден. Но старейшины и без меня справятся. А вот проводить тебя через Раздорные земли… это как раз работа для того, кто знает каждую тропу и каждую подлую душу в тех краях.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Ты… хочешь идти со мной? Но твой клан… твоя обязанность…

— Моя обязанность — защищать свою землю, — перебил он меня. — А сейчас самая большая угроза для нее — это Белые Демоны. И если ты говоришь, что можешь остановить их раз и навсегда… — он пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным, но у него это плохо получалось. — Значит, мой долг — помочь тебе. Хотя бы дойти до границ Хазарии. Дальше… посмотрим.

В его словах была не только прагматичная логика воина. Было что-то еще. Любопытство. Азарт. И, возможно, зарождающееся доверие.

Я снова взглянула на зарево над хребтом, затем на решительное лицо Калана. Его помощь была бы бесценна. А его упрямство и умение выживать в степи уже не раз спасали нас.

— Как скажешь, проводник, — я кивнула, и на моих губах снова появилась улыбка. — Но учти, платить я тебе буду только удачными стычками с врагами и отличными историями для твоих будущих внуков.

Он фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

— Это пока что самый скверный вид оплаты из всех, что я слышал. Ладно. Значит, нам на юго-восток. К Перевалу Двух Лун. — Он посмотрел на небо, оценивая время. — Сейчас самое темное время. Пройдем часть пути, пока они там свои раны зализывают.

Он свистнул, и его конь, спрятанный среди скал, послушно подошел. Я взобралась на Моргуса.

Мы двинулись в путь — я на грифоне, он на своем выносливом скакуне. Позади оставался горящий лагерь, спасенный, но все еще уязвимый Алтарь и часть моей старой жизни. Впереди лежали неизвестные земли, смертельные опасности и призрачная надежда на спасение двух миров.

Но впервые за долгое время я шла не одна. И в этом было больше силы, чем во всей магии Мэриэля и Арона, вместе взятых.

Путь на юго-восток был долгим и однообразным. Сухая степь постепенно сменялась каменистыми предгорьями, а затем и вовсе перешла в выжженные солнцем пустоши. Это были уже не владения клана Сокола. Калан называл эти земли «Преддверием Раздора».

— Здесь заканчиваются законы кланов, — пояснил он, когда мы сделали привал у одинокого высохшего родника. — Дальше — власть сильного. Беглые рабы, банды перевертышей-изгоев, охотники за головами. И все, кому не нашлось места в «цивилизованном» мире.

Он говорил это без осуждения, с долей мрачной иронии. Я смотрела на него с новым интересом. За дни пути его вечное недовольство куда-то испарилось, сменившись сосредоточенной бдительностью. Он был как старый степной волк — молчаливый, эффективный и смертельно опасный, когда того требовала ситуация.

Мы двигались преимущественно ночью, а днем отсиживались в пещерах или глубоких оврагах. Калан знал каждый такой укрытый уголок. Однажды он спас нас от встречи с бандой кочевников-грабителей, вовремя заметив свежие следы и свернув в, казалось бы, непроходимое ущелье.

Моргус стал нашим глазами с высоты. Его зрение позволяло за километры разглядеть пыль от каравана или отряд всадников. Мы выработали свою систему сигналов — он описывал в небе определенные круги, если видел опасность, и мы немедленно меняли маршрут.

Шли дни. Пейзаж становился все более пустынным и безжизненным. Даже энергетический след, который я чувствовала через медальон, стал слабее, будто приглушенный толщей безразличного камня.

Как-то раз мы наткнулись на следы недавнего сражения — разбросанные стрелы, пятна засохшей крови, обрывки одежды. Среди обломков я заметила обгоревший осколок белого полимера — часть брони иномирца.

— Они уже и здесь, — мрачно констатировал Калан, пиная осколок ногой. — И, судя по всему, не все им рады.

— Кто бы здесь ни сражался с ними, он дал им достойный отпор, — заметила я, осматривая место боя. Следы были хаотичными, но в них читалась ярость и отчаяние.

— Возможно. Но вряд ли они выжили, — Калан указал на широкий кровавый след, уходящий в сторону барханов. — Иномирцы своих не бросают. А чужих — не щадят.

Мы двинулись дальше, и вскоре Моргус прислал тревожный сигнал. Впереди, в небольшой долине, он заметил дымок. Не от костра — густой, черный, пахнущий горелой пластмассой и озоном.

Мы осторожно подобрались к краю долины и замерли. Внизу догорал разбитый транспорт иномирцев — нечто среднее между летательным аппаратом и наземным вездеходом. Вокруг валялись несколько тел в белых костюмах. И одно другое — крупное, покрытое бурой шерстью, с головой, напоминающей гиену. Перевертыш.

— Смотри, — тихо сказал Калан, указывая на фигуру, сидевшую на корточках рядом с телом перевертыша.

Это был человек. Вернее, подросток. Лет пятнадцати, не больше. Одежда его была изорвана в клочья, лицо залито кровью и сажей. Он сидел, беззвучно раскачиваясь, и гладил мохнатую лапу погибшего.

— Эй, парень! — крикнул Калан, спускаясь в долину.

Подросток резко поднял голову. Его глаза были пустыми, в них не осталось ни страха, ни ярости — лишь всепоглощающее горе. Увидев нас, он инстинктивно рванулся к сломанному копью, валявшемуся рядом.

— Не бойся, — сказала я, подходя медленнее Калана и показывая пустые ладони. — Мы не твои враги.

— Они… они убили отца… — прохрипел парень, и его голос сорвался на детский всхлип. — Пришли с неба… хотели забрать меня… отец… он их задержал…

Я подошла ближе и опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Калана.

— Как тебя зовут? — спросила я мягко.

— Тарик, — прошептал он, сжимая в кулаке клочок шерсти отца.

— Тарик, — я положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не оттолкнул. — Твой отец умер как герой. Он защищал тебя. А теперь нам нужно уходить отсюда. Другие могут прийти.

— Мне некуда идти, — он безнадежно посмотрел на меня. — Наш клан… они изгнали нас, когда отец… изменился. Мы были одни.

Я встретилась взглядом с Каланом. Он понимающе сжал губы. Взять с собой ребенка-перевертыша в Преддверие Раздора — все равно что привязать к ноге гирю. Но оставить его здесь — значило обречь на верную смерть.

— У тебя есть сила, Тарик, — сказала я, глядя ему в глаза. — Твой отец научил тебя сражаться, я вижу. Ты только что пережил бой с иномирцами и выжил. Это о многом говорит.

Он вытер лицо грязным рукавом, и в его взгляде появилась искорка чего-то, кроме отчаяния.

— Они хотели забрать меня, — повторил он. — Говорили… «образец». «Аномалия».

Ледяные пальцы сжали мое сердце. Они охотились не только на меня. Они собирали всех, кто был «другим». Всех, чья сила не вписывалась в их стерильную картину мира.

— Они охотятся и на меня, Тарик, — призналась я. — По той же причине. И мы идем туда, где, возможно, сможем найти способ остановить их. Навсегда. Хочешь идти с нами?

Калан застонал, закатив глаза.

— Прекрасно. Теперь у нас в отряде есть ребенок-оборотень. Куда уж лучше.