Рассвет в Пустошах — это резкая, безжалостная смена декораций. Ночной холод, укутывавший мир, будто испуганный зверь, обращался в бегство под натиском первых солнечных копий. Песок, еще недавно леденящий, начинал накапливать зной, и воздух трепетал, искажая горизонт.

Моргус ждал меня у расщелины, его мощный силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба. Он нервно переступал с лапы на лапу, и, увидев меня, издал низкий, гортанный звук, полный облегчения. Я прижалась к его теплой шее, вдыхая знакомый запах пыли, перьев и верности.

«Ты пахнешь чужим камнем и старой яростью», — прозвучало в моей голове.

"Зато теперь я пахну и надеждой', — ответила я, поглаживая его шею. Медальон лежал под одеждой, на одной цепи с амулетом-личиной, и их тепло сливалось в одно, странное и успокаивающее. «Полетим. Быстрее».

«Куда?»

Я взобралась ему на спину. Взгляд упал на багровую полосу зари на востоке. Туда, где кончались пески и начинались бескрайние степи Хазарии. Воспоминание о видении горело во мне: парящие башни, мосты из света, улыбка матери на фоне живого, а не умирающего города.

«На восток, — сказала я, и слова прозвучали как клятва. — В Хазарию. Ищем следы».

Мы поднялись в воздух, и ветер Пустошей, провожающий и колючий, ударил мне в лицо. Я не оглядывалась. Позади оставалось логово, где правду кроили по лекалу чужих интересов. Впереди лежала земля кочевников, информаторов и хранителей древних карт. Если где и можно было найти слух о «мертвом» разломе в Мэриэль, так это там.

Путь в Хазарию занял несколько дней. Мы летели над меняющимся ландшафтом: рыжие пески Генэ постепенно сменялись холмистыми сухими степями, потом пошли ковыльные равнины, прорезанные редкими пересыхающими речушками. Воздух стал другим — не сухим и раскаленным, а напоенным запахами полыни, нагретой земли и свободы.

Мы избегали крупных поселений, останавливаясь у одиноких родников. Я практиковалась. С медальоном на груди мои попытки «слышать» мир стали иными. Раньше это был диалог, просьба. Теперь… теперь это было похоже на настройку инструмента. Я посылала в окружающее пространство тихую, ровную ноту — ноту медальона, ноту Мэриэля — и слушала отклик.

И мир отвечал иначе. Камень под ногами не просто «был» — он хранил в себе эхо древних морей. Колючий куст полыни не просто боролся за выживание — он пел горькую, но гордую песню о своем праве на жизнь. Я чувствовала не просто существование, а биографию всего, к чему прикасалась.

Как-то раз, пытаясь поймать слабый резонанс в глубине старого высохшего русла, я наткнулась на след. Не физический. Энергетический. Тот же привкус, что и от медальона, но старый, выцветший, как чернила на солнце. Кто-то или что-то, связанное с Мэриэлем, было здесь давным-давно. След вел на восток.

«Чувствуешь?» — спросила я Моргуса, делясь с ним этим ощущением.

«Да. Как старая рана на теле земли. Еле заметно», — ответил он, и в его мысленном голосе прозвучала настороженность.

Мы шли по этому следу еще два дня. Он привел нас к одинокому каменному обелиску, полузасыпанному песком. Никаких надписей, лишь выветренные временем символы, отдаленно напоминающие узоры на шкатулке. Это была не дорога. Это была веха. Указатель, оставленный кем-то, кто знал путь.

Именно здесь нас и нашли.

Это были не легаты и не иномирцы. Трое всадников на низкорослых, выносливых степных лошадях появились из-за холма бесшумно, как тени. Их одежды из грубой шерсти и кожи сливались с пейзажем, а лица скрывали капюшоны. Они не выхватывали оружие. Они просто окружили нас, и от них исходила тихая, но уверенная угроза.

Один из них, тот, что был явно старше, тронул поводья, и его конь сделал шаг вперед.

— Земля клана Сокола, — произнес он на гортанном наречии хазар. Его голос был хриплым, как скрип кожи. — Чужакам здесь не место. Особенно тем, кто идет по Тропе Теней.

Я не стала тянуться к клинкам. Вместо этого я медленно откинула капюшон, показывая лицо, скрытое личиной. Пусть видят, что я не скрываюсь.

— Я ищу не беду, а знания, — ответила я на том же языке, заставив себя говорить медленно и уважительно. Уроки Храма, помимо прочего, включали и диалекты. — Я ищу дорогу, которую забыл мир.

Второй всадник, помоложе, с насмешливыми глазами, выглянувшими из-под капюшона, фыркнул.

— Забытые дороги ведут к могилам, женщина. Убирайся, пока можешь.

Но старший поднял руку, заставив его замолчать. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по мне, по Моргусу, замершему в готовности, и остановился на моей груди. Там, где под тканью лежал медальон.

— Ты идешь по следу, которого нет, — сказал он задумчиво. — И несешь на себе знак, которого не должно быть. Это либо безумие, либо нечто большее'. Он помолчал, оценивая. — Старейшины решат. Ты пойдешь с нами. Без сопротивления. И твой… зверь… должен быть смирным'.

Я обменялась взглядом с Моргусом. В его золотых глазах читалось то же, что и у меня: это был риск. Но это был и шанс. Эти люди знали о «Тропе Теней». Они могли быть ключом.

— Он не зверь, — мягко поправила я. — Он мой друг. И мы последуем за вами. Пока вы ведете нас к тем, у кого есть ответы.

Старший кивнул, развернул коня и тронулся в путь. Мы с Моргусом двинулись следом, окруженные молчаливыми всадниками. Я не знала, ведут ли они нас к союзникам или в ловушку. Но я чувствовала одно — холодный, едва уловимый след, который я преследовала, здесь, среди этих степей, стал чуть ярче. Игра начиналась по-настоящему.

Всадники вели нас по степи молча, меняя направление так часто, что скоро я потеряла бы ориентацию, если бы не внутренний компас — тот самый слабый резонанс медальона, что тянул меня на восток. Мы шли несколько часов, пока на горизонте не показались невысокие холмы, изрезанные оврагами.

Старейший из проводников, которого младшие называли Арман, поднял руку, и наш маленький караван остановился перед, казалось бы, непримечательным спуском в один из таких оврагов.

— Здесь, — коротко бросил он, спрыгивая с седла.

Я последовала за ним, Моргус шел сзади, его крылья были плотно прижаты, а золотые глаза зорко сканировали окрестности. Спуск оказался крутым и извилистым, но, пройдя за поворот, я замерла.

Внутри оврага, скрытый от посторонних глаз, раскинулся целый лагерь. Не бросающиеся в глаза юрты цвета пыли и сухой травы были искусно вписаны в ландшафт. Дымок от костров поднимался почти невидимыми струйками, растворяясь в воздухе. Повсюду сновали люди в такой же практичной одежде, что и у наших провожатых. Здесь царила атмосфера напряженного, вынужденного покоя.

Нас провели к самой большой юрте у дальней стены оврага. У входа нас встретила женщина. Высокая, худая, с лицом, испещренным морщинами, как высохшее русло реки. Ее волосы, заплетенные в десяток тонких кос, были цвета стали. Но взгляд… ее темные глаза были молоды, пронзительны и обладали той же бездонной глубиной, что и глаза Верды.

Арман склонил голову.

— Старейшина Касия. Мы нашли ее у Скалы Предков. Она шла по Тропе. И несет на себе Знак.

Женщина, Касия, медленно обвела взглядом меня, потом Моргуса. Ее взгляд задержался на моей груди, и я почувствовала, как медальон под одеждой ответил слабым теплом.

— Войди, путница. Твой спутник может ждать здесь. Ему дадут воды и мяса.

— Он остается со мной, — сказала я твердо, но без вызова. — Где я, там и он.

Касия изучающе посмотрела на Моргуса, который издал низкое ворчание, но остался на месте.

— Как пожелаешь. — Она откинула полог юрты и жестом пригласила меня внутрь.

Внутри пахло дымом, сушеными травами и старой кожей. В центре тлел очаг, дым уходил в отверстие наверху. Касия опустилась на груду подушек и указала мне место напротив.