В какой-то момент ноги подкашиваются сами. Я теряю равновесие и, падая, группируюсь, чтобы бесславно не приземлиться на собственное лицо и волчонка. Поэтому удар приходится на бок. Становится так больно, что сознание мутнеет, но не покидает полностью.

Какое-то время валяюсь в беспамятстве и наблюдаю черно-золотые пятна-мушки перед глазами. Возвращаюсь в себя, когда что-то мокрое касается сперва носа, затем щек. Над головой еще темно, хотя мне казалось, что пока мы бежали, небо просветлело.

— Мы что, выжили? — ошарашенно спрашиваю у волчонка, который аккуратно слизывает с щек сажу. — Ой, фу, малыш. Это нельзя брать в рот!

Отстраняюсь на расстояние вытянутых рук. Волчонок с любопытством смотрит на меня и задорно облизывается, как будто с радостью продолжит свою миссию, только дайте добро. Это вызывает улыбку. Совсем он безобидный с виду, да и загрызть не пытается.

Вот я спасла малыша, а что дальше? В замок его тащить, что ли? Дилемма. Ладно, тело пока болит так, что и шага сделать не могу.

Сижу на земле, наверное, больше получаса. Малыш тихо сопит рядом.

Сидела бы я так и дальше, если бы не неясная возня неподалеку. Приходится встать на ослабевших ногах. Бежать уже не получится, но у меня же есть арбалет. Не важно, что я не умею им пользоваться. Мельком оглядываю конструкцию. Все просто. Чик — и готово. У меня глазомер хороший. Профессиональная травма.

Придется идти на разведку.

Волчонок провожает меня сочувствующим взглядом.

— Ничего, малыш, я быстренько, — обещаю ему зачем-то, хотя он все равно меня не поймет. Зато мне так спокойнее. Чувствую себя храбрее, чем я есть на самом деле.

Перехватываю арбалет удобнее на манер, как держат в фильмах. Палец сам ложится на курок, хотя руки и дрожат. Надо собраться. У меня только одна стрела.

Вновь становится тихо. Я отчаянно вслушиваюсь в звуки леса, пытаясь различить опасность.

И не зря. Снова шуршание и тихое ржание. Я иду дальше, сжимая арбалет до побеления пальцев. А потом из-за деревьев, на небольшом пролеске, вижу здоровенного медведя, который стоит возле крупной вороной лошади, замахнув на нее огромные лапы. Всадник, кажется, сгинул…

Стоит ли говорить, что палец нажимает на курок сам собой? Освобожденная стрела вонзается аккурат в плечо медведя. Буйная лошадь резко толкает хищника. Тот теряет равновесие и падает на землю, ударяясь виском. И с обратной стороны обнаруживается почему-то не морда медведя, а крепкий силуэт вмиг побледневшего мужчины в черных латах.

Глава 4. Я в него стреляла из того, что было

Доминик

Очередной день неминуемо должен был скатиться в копию предыдущего. Охота на охотников, работа по дому, поддержания имиджа злого темного леса и защита его обитателей. Меня такой расклад вполне устраивает.

Но этот день с самого утра решил пойти по другой схеме. Брат прислал почтового голубя с приглашением к себе для личного разговора, хотя у меня нет ни малейшего желания появляться в городе. Мой лес — мой дом.

— Утренняя почта прибыла, — учтиво сообщает Шарль, мой единственный постоянный слуга в человеческом обличье. Еще есть Маттео, парнишка, который привозит еду из города вместе с новостями и почтой. Иногда он остается на завтрак, но сегодня сбежал при первой же возможности.

Я как раз заканчиваю колоть дрова. Это занятие чрезвычайно бодрит, особенно когда внутри разрывает между собственными желаниями и долгом. Шарль сперва протягивает мне полотенце, затем газету. Пробегаюсь глазами по заголовкам. Ничего интересного. Мелкие сплетни мелких людей.

— Чем займетесь после завтрака, сэр? Подготовить коня к прогулке? — услужливо предлагает Шарль, хотя распорядок дня не меняется уже много лет.

— Угу, — киваю и направляюсь к особняку. Впервые за много лет обращаю внимание, какой он мрачный стал: черные стены совсем заросли плющом, во дворе никаких аккуратных клумб. В склепе и то веселее.

Внутреннее убранство еще хуже внешнего. На балках под самой крышей притаились черные вОроны, хищно наблюдающие за моими действиями.

— Доминик, когда Шар-р-рль нас накор-р-рмит? — нарушает блаженную тишину картавый требовательный вопрос. Бросаю взгляд на нарушителя спокойствия: самый мелкий и вечно голодный годовичок приземляется на массивный темно-серый камин.

Раз кто-то осмелился нарушить тишину, остальные птицы тихо принимаются ворчать сверху, мол, не кормят живых существ, морят голодом, а ведь мы с Шарлем ответственны за тех, кого приручили.

— Если так надо, слетал бы на охоту, — фыркаю и иду дальше в свою комнату.

— В лес? — испуганно спрашивает птенец. Его семейство мгновенно затихает. — Там же хищники…

— И что? У тебя есть крылья, клюв и хитрая задница, чтобы не поиметь на нее приключения, — отмахиваюсь. Птенец не собирается сдаваться и потому следует за мной по коридору. — Другие же птицы как-то живут, и ничего.

— Так пусть живут, их право. Мы-то умнее, — подает голос кто-то сверху. Видать, из той же смелой родни.

— Да-да! — голосят другие. Ну все. Конец моей спокойствию.

— И охотиться не надо, — добавляет растянувшийся у камина черный волк.

Есть у меня дурная привычка: спасать раненых животных. И эти гады, хлебнув сытой жизни, никак не хотят покидать злачное место. Приучились по нужде и чистке перьев на улицу вылетать, ведь я обещал: увижу хоть один отход жизнедеятельности — сошлю всех жить в голубятню. Там ребята матёрые, всех жизни и уму-разуму научат. Ещё одни обездоленные на мою голову.

Хорошо, что лошадь подвернулась молчаливая. Ее компания в последнее время радует больше остальных. Никаких вопросов, слушает молча. Не осуждает, если жёстко расправился с охотниками. Чудо, а не лошадь.

Накидываю шубу медведя, чтобы согреться. Сегодня магический фон леса сильно встревожен. Значит, забрались не просто охотники, а маги. Жизнь радует предстоящей хорошей потасовкой!

Мы заехали в самую глушь, так и не встретив ни одного волшебного существа, кроме чумазой ведьмы с обезумевшим взглядом. Такие в лесу часто попадаются, мы с ними держим нейтралитет. Охотник тоже нашелся, правда, обычный человек.

Я хотел сделать ещё круг, но лошадь решает захромать.

Приходится спешиться и тщательно обследовать конские ноги. Все нормально.

— Мне кажется, тебя сейчас пристрелят, — вдруг басом говорит лошадь.

Аккурат с ее словами в плечо вонзается стрела, и последнее, о чем я думаю в отчаянии: "Разрази меня небеса, и она разговаривает!"

…

— Мужчина? Мужчина, вы живы? — меня кто-то легонько похлопывает по щеке. — Блин, что же делать? Кто же знал, что он человек? Зачем шкуру медведя на себя надевать, как какой-то варвар?

Женский голос, даже девичий. Перед глазами раскрошенный на отдельные частицы мир из черных пятен, туч и деревьев.

О, ведьма. Кажется, та самая, которую я уже встретил. Странно только, что зовет меня мужчиной, а не "остолоп окаянный", "гад доморощенный" или просто сэр.

— Жив, — хриплю.

— Я в вас выстрелила и случайно попала, — лепечет она и испуганно смотрит огромными синими глазищами. На секунду мне кажется, что я узнаю их… Горечь обжигает сердце.

— То есть стреляла специально, а попасть не планировала? Логично, — цежу. Голова от удара болит, рука немеет, но ничего не сравнится с разочарованием, которое испытываю каждый раз, когда думаю, что встретил ЕЕ.

В гневе пытаюсь выдернуть стрелу, только не могу ухватиться как следует. Это злит ещё больше.

— Мне нужна помощь. На счёт три дерните как следует, только без пауз, ясно? — требую после нескольких бесполезных попыток. — И, раз уж прибегаю к помощи такой, как вы, наложите хорошее обеззараживающее заклинание.

***

Милания

Я молчу, не в силах подобрать подходящие слова для этого маразма.