Глава 1. Открыла глаза, а там…

Милания

— “Долго скакал прекрасный юноша, весь мир объехал в надежде найти спящую принцессу” …

— Почему именно спящую? Не нашлось другой или принц настолько страшненький, что с ним только с закрытыми глазами поцеловаться можно? — встреваю, нагло перебив рассказчика. А что делать? Тема очень животрепещущая. Я буквально подпрыгиваю на месте, чтобы узнать подробности.

— Нормальный принц, вполне себе симпатичный, невесты за ним бегают, — бормочет чтец с видом оскорбленного достоинства. — Я могу продолжить?

— Да-да, — отрешенно отвечаю, так и не получив ответ на свой вопрос. — Простите, мы же все-таки правду пишем, а не какую-нибудь желтую прессу. Читатель должен проникнуться, поверить.

— “Преодолевал он и горы, и знойные пустыни, и противостоял ветрам — так хотел припасть к губам принцессы, чтобы освободить ее от вечного сна. Наконец добрался он до дворца, украл красавицу у свирепого дракона, пленившего девушку, привез ее в отчий дом и прижался к вожделенным губам. В тот момент принцесса открыла глаза…”

— Ну то есть я, — глубокомысленно заключаю. Задумчиво поглаживаю губы. Чего все к ним тянутся? Медом они, что ли, намазаны? Вон какой принц правильный, ждал сколько, до дома вез, воздерживался.

— Именно так, — довольно подтверждает писарь. Как бишь его? Ей-богу, забыла!

Не увидев в моем лица ожидаемого восхищения от его работы, мужичок мрачнеет.

— Окей. А что стало с драконом? — постукиваю пальцами по отполированной красной рукояти. Однако неплохую раньше мебель делали, не то что в наше время.

— Как что? Сразили на обратной дороге! — пылко хрипит писарь. — Он того… — и закатывает глаза к небу.

— Правда, что ли? — удивляюсь. Ящерица в сказках обычно не глупая, драться умеет. А тут такая участь горькая.

— Нет, конечно. Никто дракона сразить не может. Выкрали принцессу и в дом отчий привезли.

— То есть дракон нагрянуть может, злой и раздраженный? Будет мстить, меня снова заберет. Я поняла. Королевству скоро хана, — бормочу под нос, а у мужика глаза округляются от ужаса. Что меня тут защитят, верилось с трудом. — Чего так смотрите? У дракона принцессу отобрали, она ему была зачем-то нужна. Я бы тоже разозлилась на его месте. Он же старался, тырил у батюшки моего.

Порывисто вскакиваю и принимаюсь шагать по мягкому расписному синему ковру, да так быстро, что будь у меня умные часы, вмиг бы насчитали тысячу.

— Не факт, что дракон вернется, — лепечет писарь. — Может, он уже это… забыл?

— Может, и забыл… — произношу с сомнением. — Так а чего он со мной делал-то? — останавливаюсь и с самым серьезным видом гляжу на писаря. — Смотрел сутками, что ли? Или он недавно стал вегетарианцем, и жевал свой салат, глядя на меня и представляя, какая я вкусненькая?

Писарь хватается за сердце, оседает в кресло. Ему совсем не нравится, куда заводит нас двоих критическое осмысление его биографической хроники моей короткой жизни.

— Думать о таком дурно! Наверное, он ждал.

— А чего ждал? Пробуждения? Так если ждал, стало быть, и целовал, раз другим только это и было нужно? — не унимаюсь я. Вот пока я наивно верила в сказки, мне было все равно. А как дело дошло по факту, так не до смеху! Я должна все знать.

Писарь испуганно вжимается в кресло, видимо, в красках представляя, что делал чешуйчатый гад с невинной девой. Похоже, не задумывался об этом и принц, когда припадал к моим многострадальным губам. И с рептилией, стало быть, лобзалась, и с первым встречным, а по итогу ничего не помню. Даже обидно становится. Не то, чтобы я была распущенной, скорее, гиперскромной, просто первый поцелуй проспать — это надо постараться.

Ведь до вечера первого октября моя жизнь была самой обычной. И, отрубаясь на жесткой скрипучей кровати в университетской общаге, я понятия не имела, что проснусь не в себе, не у себя и с новой биографией, которая обещает оборваться при неминуемой встрече со свирепым драконом.

Что-то я забегаю вперёд. Начну сначала.

Меня зовут Милания, мне двадцать лет и на какой-то ляд я захотела стать архитектором. Все шло хорошо, пока я не поступила на бюджет. Казалось бы, с этого момента стоит радоваться. Отеческие деньги сэкономлены, старшая дочь получит приличное образование, станет человеком с большой буквы.

Какое там! На адреналине пережила первую сессию, мотивируя себя тем, что сон для слабаков. Но после второй, когда я спала не больше трёх часов в сутки, я поняла глубокий смысл фразы: "Тварь ли я дрожащая, или право имею?".

Ни прав, ни свободного времени, ничего, кроме стипендии в две тысячи рублей, я не имела. А, ну зомби с опухшими лицами и синими глазами, которые так же, как и я, преследовали преподов с вытянутыми в немой мольбе руками, друзьями сложно назвать. Скорее, однополчане в битве за попытку сдать зачёт.

Я думала, у меня есть талант к творчеству и рисованию. К первому зачёту поняла: нету. Зато руки, растущие из филейной части, максимально вдохновляли преподов на безудержный поток критики и словоблудия.

Но я не отчаивалась.

"Посплю на том свете" — говорила себе и с ещё большим рвением чертила, чертила и снова чертила…

— Тебе нельзя слететь со стипендии, не разочаровывай меня, — говорил отец, когда я звонила ему, поскольку не спать становилось невмоготу. Он у меня такой, всегда найдет нужное слово мотивации в трудную минуту.

Это все я к чему. Не помню, при каких несданной работе я уснула, но приснился мне тогда свет в конце тоннеля. И я на него пошла. Хотелось посмотреть, кто так безграмотно распределил освещение. Надо ж было по периметру…

***

— Все равно спит как мертвая, — кто-то разочарованно вздохнул над моей головой.

Мысли завихрились настоящим торнадо с лозунгом "Кого опять я разочаровала". Список-то уже немаленький, но совесть еще отчаянно бьется в агонии, когда в нем появляется новое имя.

Вот блин, неужели я на паре заснула?!

Резко сажусь, распахивая глаза, и смачно врезаюсь лбом в чью-то крепкую черепушку.

Хрусть.

Ну ладно, не в очень крепкую.

— Ай, мой нос!

"Только бы за это не отчислили!" — проносится мгновенно. Стыд-то какой!

Пытаюсь сморгать искрящуюся пелену перед глазами и разглядеть обстановку. У меня плохо получается ориентироваться на ходу, поэтому хорошо бы длинной паузой выиграть себе время, слова подобрать, принять самый покаянный из моих видов.

Зрения наконец фокусируется.

Но пауза таки неприлично затягивается, а слов так и не нашлось.

У моей постели стоят четверо. Высокий седовласый мужчина с аккуратной густой бородой и нервно раздувающимися, как у скакуна, ноздрями; справа от него на полусогнутых, наверное, местный красавчик со светлыми волосы и искаженным от боли лицом; коренастый низенький мужик с прилизанными волосами, который с противным скрипом водит пером по бумаге, и, с виду самая адекватная в этой компании, приятная девушка позади всех. Но что странно, одеты они как герои фильма Казанова. Почему вспомнила именно этого героя? Обожаю Хита Леджера. Он такой красавчик!

— Дочь моя! — тот, что с нервно дергающимися ноздрями, протягивает руки в мою сторону. Я оглядываюсь: вокруг меня только палантин из тончайшего кружева, так что конкуренток на звания дочери больше не имеется.

— Простите, уважаемый, мы не знакомы, — лепечу я и пытаюсь вжаться в подушки, поскольку странный мужик сделал несколько шагов в мою сторону.

— Это записывать не надо! — гаркает он человеку с пером. Тот истерично дёргает рукой. Ну вот, теперь у него будет клякса. Нас бы преподы заставили переделывать весь лист.

Нервный опять возвращает внимание ко мне.

— Малышка моя, ты что, не узнаешь своего отца, который родил тебя? — елейно интересуется он с нажимом, плохо маскируя раздражение.