Я прошёл по коридору, и дверь кухни открылась.

Олеся шла навстречу с полотенцем в руках, вытирая пальцы. Волосы распущены и лежали на плечах мягкой волной. На ней был тонкий хлопковый халатик выше колен, перехваченный пояском. Ноги босые, на запястье тонкий браслет, который я раньше не замечал.

Мы остановились друг напротив друга в узком коридоре. Между нами было меньше метра.

— Ужин на столе, — сказала Олеся. — Картошка с курицей, салат в контейнере. Я спать.

Ого! Кто-то закончил свою диету.

— Спасибо огромное, — я отступил к стене, давая ей пройти. — Ты чудо, Олесь.

Олеся остановилась. Повернулась ко мне, и я увидел лукавый прищур, от которого у меня каждый раз сбивался внутренний хронометр. Уголок её губ приподнялся.

— Если бы пришёл пораньше, мы бы поболтали, — сказала она. — А сейчас я уже засыпаю на ходу. Так что, Покровский, не обессудь.

Она качнула полотенцем и добавила мягче:

— Спокойной ночи, Миш.

— Понимаю. Спокойной ночи.

Олеся прошла мимо, и тонкий хлопок халатика мазнул меня по локтю. Дверь её комнаты закрылась с тихим щелчком, и коридор опустел.

Я зашёл на кухню.

Тарелка с картошкой стояла на столе, накрытая другой тарелкой. Рядом контейнер с салатом и записка на салфетке: «Бок мазал? Я проверю. О.» Почерк круглый, с завитушкой на заглавной «О».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, разогрел картошку в микроволновке и сел за стол. Кухня была пустая и тихая, капал кран, гудел холодильник, и от жареной картошки шёл пар.

Я ел медленно и чувствовал, как за день накопившееся напряжение уходит из плеч, из затылка, из ноющего бока. Олесина кухня работала лучше любого транквилизатора. Может, ей стоило запатентовать свой метод, «Терапевтический ужин Олеси, одна порция заменяет два часа сна».

Когда доел, убрал тарелку в раковину и уже потянулся к выключателю, и взгляд зацепился за прихожую. Обувь. Мои ботинки, Олесины кроссовки. И всё.

Ботинок Кирилла не было.

Я задумался. Кирилла я действительно не видел уже дня три. Ни утром, когда уходил, ни вечером, когда возвращался. Его куртка висела на крючке, видимо, вторая, зимняя, он взял другую. Кружка с логотипом салона связи стояла чистая на полке.

Олеся одна в квартире. И я тоже здесь.

Я выключил свет на кухне, прошёл по коридору и остановился у двери Олесиной комнаты. Свет из-под двери не горел. Стучать было глупо, и идти мимо тоже казалось неправильным, потому что вопрос про Кирилла жёг мне язык по причинам, которые я предпочитал не анализировать.

Тихо постучал костяшками.

Тишина длилась секунды три, и я уже решил, что она спит, когда из-за двери донеслось:

— Войди.

Голос спокойный и ясный, она не спала.

Я приоткрыл дверь.

Олеся сидела на кровати, поджав ноги, с телефоном в руках. Экран подсвечивал ей лицо снизу, выхватывая скулы и ресницы. Халатик чуть разошёлся на коленях, и босые ступни белели на тёмном покрывале. Волосы падали на плечи и на подушку за спиной.

Она подняла на меня глаза. Телефон погас, и в комнате осталась только настольная лампа с абажуром, которая давала мягкий свет. Олеся смотрела на меня, слегка склонив голову, и одна бровь приподнялась.

— С чем пожаловал? — спросила она.

Я привалился плечом к дверному косяку и постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Слушай, а Кирилл где? Я его дня три не видел, если не больше.

Олеся убрала телефон на тумбочку и потянулась, закинув руки за голову. Движение было очень естественным, она просто разминала затёкшую шею и совершенно не предназначалось для эффекта. Но эффект оно производило, потому что халатик при этом натянулся, и тело внутри меня мгновенно зафиксировало линию плеч, изгиб шеи и то, как прядь волос скользнула по ключице.

— К родителям уехал, — Олеся опустила руки и устроилась поудобнее, подобрав ноги под себя. — В Тверь. Там ремонт, крышу перекрывают, а отец один не справляется. Кирилл еле из салона отпросился. Вернётся через пару дней.

— Понятно.

Олеся смотрела на меня. Свет лампы ложился ей на волосы, и она выглядела мягкой, домашней и красивой. Под глазами залегли тёмные тени от двенадцатичасовых смен, и кожа на скулах натянулась от усталости.

Она ждала. Я это видел, по тому, как она чуть сдвинулась на кровати, освобождая место у края, и как пальцы легли на покрывало, расправляя складку.

Я посмотрел на синяки под её глазами. На плечи, которые носили подносы. На руки, красные от горячей воды и моющих средств, с потрескавшимися кончиками пальцев от бесконечного протирания столов.

Олеся заслуживала вечера, когда никто от неё ничего не требует. Подушки и тишины.

— Отдыхай, Лесь, — сказал я. — Сладких снов.

Я отступил от косяка и взялся за ручку двери.

На лице Олеси мелькнула лёгкая досада, и тут же следом, благодарность. Я прочитал оба чувства одновременно: она хотела, чтобы я остался, и была рада, что я ушёл, потому что ноги у неё гудели, глаза слипались и сил хватило бы на пять минут разговора, после которых она бы уснула прямо при мне и была бы смущена до конца недели.

— Спокойной ночи, Миш, — сказала она тихо.

Я закрыл дверь.

Постоял в тёмном коридоре и пошёл к себе. Лёг, закинул руки за голову и уставился в потолок. За стеной было тихо.

Торопиться некуда. Она заслуживает нормального вечера, когда мы оба выспались и никуда не бежим. Позже. Когда звери здоровы, клиника стоит, а через дорогу больше не торгуют отравой.

Я повернулся на бок, и бок привычно дёрнулся.

Мазь забыл, блин. Олеся ведь проверит.

Я встал, намазал рёбра «Эфиргелем», лёг обратно и закрыл глаза.

Утро навалилось быстро. Будильник в шесть тридцать, мазь, свитер, холодный питерский воздух.

У кофейного ларька Василиса уже наливала мне тройной американо, не спрашивая. Я расплатился, забрал стакан и пошёл к клинике быстрее обычного.

Ксюша уже была на месте, за стойкой. На углу стойки стоял полиэтиленовый пакет, из которого глухо звякнули стеклянные флаконы, когда она подвинула его к стене.

— Десять штук, — сказала она. — Пустырник с магнезией. Четыреста тридцать рублей за всё.

— Умница. Возьми из кассы и запиши в тетрадь как расходы.

Ксюша кивнула и пошла делать записи.

Саня подтянулся следом с Пухлежуем под мышкой. Артур в стационаре уже сидел у вольера с учебником, он поднял на меня голову, когда я заглянул. За ночь «Серпентин-Д» продолжал работать. Горай выглядел собраннее, плечи расправлены, взгляд ясный.

— Утро, — сказал он.

— Доброе. Таблетку принял?

— После завтрака. Как ты и сказал.

Я кивнул, сменил компресс на яйце, пульс Ядра держал ровную девятку, проверил зверей и вернулся в приёмную.

В девять пришёл первый пациент, мужчина с хромым мурлоком, вывих эфирного сустава, рутина. Я вправил, наложил фиксатор, выписал рецепт. Ксюша оформила карточку.

Без четверти десять колокольчик над дверью грохнул.

Зинаида Павловна стояла на пороге. Пальто застёгнуто на все пуговицы, подбородок поднят. В правой руке была переноска с Изумрудиком.

— Михаил Алексеевич! — объявила она с порога. — Вот она я!

— Заходите, Зинаида Павловна. Давайте Изумрудика.

Она прошествовала к смотровому столу и поставила переноску. Я открыл крышку, и из неё выбрался Изумрудный сквозняк, маленький, с непропорционально длинной шёрсткой для обычного котёнка, которая переливалась изумрудом и клубилась, едва заметно испуская дымок.

Изумрудик сел на столе, повёл ушками и уставился на меня сосредоточенными розовыми глазами. По эмпатии пришло настороженное, но спокойное:

«знаю тебя… пахнет лекарствами… ладно…».

Я уложил сквозняка на платформу эфирографа. Аппарат загудел, экран выстроил координатную сетку, и над ней поднялась трёхмерная модель Ядра. Зелёная, ровная, с чистыми каналами и ярким свечением в центре. Изумрудик лежал на платформе спокойно и даже зевнул, показав крошечные клыки.