— Мих, а ты чего такой… — начал он.

— Саня, — Ксюша повернулась к нему. — Швабру.

Саня посмотрел на неё, на меня и вернулся к швабре.

Ресторан «Бриошь» занимал первый этаж старого дома на Петроградской, между антикварным магазином и парикмахерской. Я нашёл его месяц назад, когда ходил покупать мембраны для браслета, заглянул в окно, увидел свечи на столах, тёмное дерево и узкий зал без экранов на стенах, и запомнил.

Олеся ждала у подъезда. Она надела тёмное платье, которого я раньше не видел. Оно было простое, без лишнего, но с такой линией по плечам, что я забыл, зачем достал ключи от клиники, которые машинально крутил в пальцах. Волосы распущены, и без рабочего хвоста она выглядела иначе, мягче.

— Привет, — сказала она и улыбнулась.

— Привет, — ответил я и убрал ключи в карман, потому что они были лишними, а я понял, что выгляжу с ними по-дурацки.

Такси довезло нас за двадцать минут. Мы сели у окна, в углу, за столик с маленькой свечой в стеклянном стаканчике. Официант принёс меню в кожаных обложках. Олеся открыла своё, и брови у неё поползли вверх.

— Миш, тут салат стоит как моя дневная зарплата в кафе.

— Бери два, — сказал я.

Она фыркнула и спрятала улыбку за меню.

Мы заказали. Рыбу, овощи, хлебную корзинку и графин домашнего лимонада, потому что Олеся после двенадцатичасовых смен на ногах пила только безалкогольное. Еда оказалась хорошей, тарелки маленькими, и порции такими, что Саня бы ушёл голодным после третьей, но для нас двоих хватало, потому что мы пришли сюда не есть.

Разговор пошёл легко. Олеся рассказала, как Марина утром уронила кастрюлю с бульоном и полчаса ругалась на бульон, будто он обиделся и нарочно пролился. Я рассказал про Панкратыча и Феликса, без подробностей о марксизме, но с деталями про стул, отъехавший к стене, и Олеся смеялась так, что официант обернулся от соседнего стола.

— А эти двое, — Олеся вытерла глаза салфеткой, — Флаберович и Якубс, они больше не приходили?

— Пока нет.

— Они вернутся, — Олеся покачала головой. — Такие всегда возвращаются. Они считают, что мир должен работать по их бизнес-плану, и если реальность не совпадает, виновата реальность.

Я посмотрел на неё. Олеся сидела, подперев щёку ладонью, и свеча подсвечивала её лицо, выхватывая скулу и ресницы. Она говорила про бизнес-план и реальность, но за словами стояло другое, она три года работала официанткой за зарплату, которой хватало на аренду и макароны, и она знала, как устроен мир, изнутри, через ноги, стоявшие двенадцать часов у стойки.

— Олесь, — сказал я. — Ты когда-нибудь хотела заниматься чем-то другим?

Она помолчала, покрутила стакан с лимонадом.

— Я хотела стать ветеринаром, — сказала она тихо. — В школе мечтала. Потом родители… ну, знаешь. Не сложилось. Кирилл пошёл в продажи, я пошла в кафе. Марина хорошая, работа честная. Просто иногда думаю, что могла бы…

Она осеклась и махнула рукой.

— Ладно. Неважно. Расскажи лучше, как там твой дракон?

Я запомнил это. И ветеринара, и «не сложилось», и махнувшую руку. Запомнил, потому что я тоже махнул рукой на то, чего хотел, и много лет растрачивал себя на чужие цели, пока судьба не выдала мне второй шанс.

Я рассказал ей про яйцо, без подробностей про Вэллора и Артура. Олеся слушала, подавшись вперёд, и глаза у неё горели тем огнём, который она прятала за фартуком и усталостью.

— Ты знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — сказала она, когда я закончил.

— Скромность?

Олеся рассмеялась.

— Нет, Миш. Ты… — она подбирала слова, и я видел, как она становится серьёзнее, и шутливый тон отступает. — Ты их защищаешь. Всех. Зверей, Ксюшу, Саню. И меня тогда, в кафе, когда тот суслик… Ты закрыл своего барсёнка собственным телом. А я стояла за стойкой и видела, как ты упал, и думала… — она запнулась.

— Олесь.

— Нет, подожди, дай скажу. Я думала, что тебя убили. Секунду думала. И за эту секунду поняла, что мне не всё равно. Совсем не всё равно, Миш.

Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была тёплая. Руки сейчас лежали на моих, а я чувствовал каждый палец.

Свеча потрескивала в стаканчике. За окном проплывали фары машин. Ресторан приглушенно шумел. Олеся смотрела на меня с выражением, которое не оставляло места для сомнений.

Сердце колотилось где-то в горле. Я пережил две жизни, и ни одна из них не подготовила меня к моменту, когда девушка, которая мне нравится, смотрит мне в глаза и говорит, что ей не всё равно.

Олеся чуть сжала мои пальцы. Губы у неё приоткрылись, и я видел, что она собирается сказать что-то ещё, что-то важное, что она несла в себе последние дни, и это «что-то» уже поднималось к горлу, и ещё секунда…

Телефон оглушительно заорал.

Резкий, дребезжащий вызов из кармана куртки, повешенной на спинку стула, ударил по тишине. Олеся дёрнулась. Я дёрнулся. Официант у соседнего стола обернулся.

Я вытащил телефон. На экране высветилось: «Ксюша-ассистент».

Ксюша, которая после семи не звонила никогда, потому что считала вечернее время священным и охраняла его с фанатизмом буддийского монаха, звонила мне в девять вечера.

Я посмотрел на Олесю. Её взгляд скользнул с экрана моего телефона на моё лицо, и выражение сменилось мгновенно, романтика отступила, включилась тревога.

— Бери, — сказала она.

Я нажал «ответить».

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши звучал высоко и сбивчиво, и я понял, что она напугана. — Простите, что звоню вечером! Вам нужно срочно приехать в клинику! Я зашла в Пет-пункт по… в общем по делам, и… они… Михаил Алексеевич, я не знаю, что с ними делать, они сломались!

— Кто сломался? — я уже стоял, свободной рукой снимая куртку со спинки.

— Саня и Артур! Они… я не могу объяснить по телефону, вам надо это видеть, они… я боюсь, они отравились!

Кровь отхлынула от лица. Отравление. «Пепельная роса»? Заказчик яда вычислил Денисова и ударил по моей клинике? Золотарёв вернулся? Флаберович с Якубсом решили действовать жёстче?

— Еду, — сказал я. — Ничего не трогай. Жди.

Я сунул телефон в карман, достал из бумажника купюры, положил на стол, не считая.

— Олесь, ЧП в клинике. Прости.

Олеся уже стояла. Куртка на ней, сумка через плечо, кроссовки, это её преимущество перед каблуками, уже на ногах.

— Я с тобой, — сказала она тоном, который исключал обсуждение.

Мы вышли на улицу. Я поднял руку, и через полминуты тормознуло такси. Я назвал адрес клиники, мы сели, и водитель рванул с места.

В голове крутились сценарии. Яд, самый вероятный. Гриша из «Здорового Ядра», которого я велел Денисову не трогать, мог действовать по своей инициативе. Или заказчик «Пепельной росы» решил, что питонец выжил подозрительно, и переключился на мою территорию. Отравить Саню и Артура, это удар по команде, предупреждение. Или диверсия, чтобы добраться до яйца, пока я в ресторане.

Яйцо. Если кто-то открыл термовольер…

— Миш, — Олеся положила ладонь мне на пальцы и сжала их. — Дыши. Мы справимся.

Я посмотрел на неё. Спокойная и собранная, она сидела рядом, и в её глазах стоял тот самый огонь, с которым она считала минуты у стойки администратора и тащила меня в травмпункт.

— Спасибо, — сказал я. — Что ты рядом.

Такси тормознуло у клиники. Я выскочил, не дожидаясь сдачи, и побежал к крыльцу. Дверь приёмной была приоткрыта, изнутри сочился свет.

Я рванул дверь на себя и ворвался в приёмную, готовый к крови, разгрому или вооружённым людям.

В приёмной было чисто. Стойка на месте. Стеллаж цел. Стёкла целы. Никаких следов взлома, борьбы или нападения.

Посреди помещения стояли два офисных кресла на колёсиках. Я узнал их, они пылились в подсобке с тех пор, как Алишер привёз их вместе с мебелью для стационара.

На креслах сидели Саня и Артур Горай.

Оба медленно, с вращением примерно один оборот в десять секунд, крутились вокруг своей оси. Глаза полуприкрыты. На лицах, одинаковые блаженные улыбки, расслабленные и бессмысленные. Ноги у Сани волочились по кафелю, оставляя чёрные следы от подошв. Артур поджал колени к груди и обнял их руками, отчего его кресло крутилось ровнее.