Я молча поставил чайник. Заварил крепкий чай с чабрецом в большой кружке и поставил перед ним на стойку.

— Семён Панкратович, — сказал я. — Выкладывайте. Что случилось?

Панкратыч обхватил кружку обеими ладонями. Он подышал паром, отпил и заговорил.

— Валентина… — он замолчал, набрал воздуха и начал: — Валентина Степановна в обиде на меня.

Голос у него был тихий и мрачный.

— Сказал я ей вчера глупость одну, — продолжил Панкратыч, глядя в чай. — Она спрашивает: «Семён, а тебе какой пирожок больше нравится, с капустой или с яблоком?» А я возьми и брякни: «Мне с мясом». Она говорит: «Я не про мясо спрашиваю». А я говорю: «А зачем спрашивать, если ответ и так очевидный?» Она губы поджала, фартук сняла, повесила на крючок и ушла в подсобку. С тех пор со мной не разговаривает.

Я открыл рот, чтобы ответить.

В этот момент из двери стационара бесшумно вылетело белое перьевое облако с рептильными зрачками. Феликс пересёк приёмную низким беззвучным планированием, прошёл над головой Ксюши, обогнул лампу и приземлился на стойку администратора, прямо напротив Панкратыча. Когти щёлкнули по дереву. Перья встопорщились. Жёлтые глаза впились в арендодателя.

Я обернулся к стационару. Из-за двери виновато выглядывал Саня.

— Я мыл клетку… — начал он шёпотом.

Феликс расправил крылья, добавив себе размера, и произнёс скрипучим и категоричным голосом:

— Вздор! Мещанские предрассудки! Пролетарий должен думать о мировой революции и строительстве коммунизма, а не рассиживать с кислой миной из-за баб!

Панкратыч отшатнулся так резко, что стул отъехал на полметра и ударился спинкой о стену. Чай плеснул через край и обжёг ему пальцы. Он смотрел на Феликса широко распахнутыми глазами, и челюсть у него медленно поехала вниз. Такого наезда он явно не ожидал.

— Твою ж дивизию… — выдавил он. — Покровский… оно разговаривает⁈

Феликс переступил на месте, царапнув когтями стойку, и наклонил голову набок — так, чтобы один рептильный зрачок смотрел Панкратычу прямо в лицо.

— «Оно» — это твоё классовое сознание, солдат! — отчеканил он. — Отставить уныние! Женщина, это товарищ по борьбе! Иди и строй ячейку общества, а не сопли на кулак мотай!

Панкратыч машинально выпрямил спину.

— Слушай, ты, пернатый! — гаркнул он, и в голосе прорезался прежний командный бас. — Ты кого учишь⁈ Я в Афгане служил! Я два ордена имею! Я тебя на одну ладонь положу и второй прихлопну!

Феликс распушил перья так, что увеличился вдвое, и заорал с интонацией замполита на плацу:

— А я идеи Маркса в массы несу! И пока ты тут киснешь, Валентина Степановна думает, что ты, бесчувственный солдафон, который её пирожки не ценит! Встал и пошёл извиняться! Дисциплина прежде всего!

Я стоял между ними и наблюдал, как двухкилограммовая сова с марксистскими убеждениями и стокилограммовый прапорщик-десантник орут друг на друга через стойку администратора. Ксюша за стойкой прижала ладонь к губам и мелко тряслась от беззвучного смеха. Саня в дверях стационара вцепился в косяк обеими руками и закусил воротник, чтобы не заржать в голос.

Они препирались ещё с минуту. Феликс приводил цитаты из «Капитала», Панкратыч парировал аргументами из боевого устава, и перевес качался из стороны в сторону, пока Феликс не выдал: «Гордость, это привилегия эксплуататорского класса! Рабочий человек просит прощения, когда виноват, и этим крепче буржуя!» — и Панкратыч осёкся.

Он замолчал. Посмотрел на Феликса и на меня.

— А ведь птица дело говорит, — пробормотал он, и басовые ноты в его голосе сменились чем-то задумчивым. — Как товарищ к товарищу пойду, дело-то ведь мужское нехитрое…

Он допил чай одним глотком, поставил кружку на стойку, поднялся и расправил плечи. Повернулся к Феликсу, вытянулся по стойке смирно и коротко кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

Феликс молча моргнул.

Панкратыч развернулся и вышел из клиники строевым шагом, от которого дрогнули стёкла в стеллаже. Колокольчик над дверью звякнул, и через окно я увидел, как громадная фигура в куртке целенаправленно двинулась к пекарне.

Я мысленно посочувствовал Валентине Степановне. Прапорщик, берущий советы по личной жизни у говорящей совы-коммуниста, это та степень романтики, к которой женщину жизнь не готовит.

Я повернулся к Феликсу. Сова сидела на стойке, гордо выпрямив спину. Перья лежали гладко, рептильные зрачки смотрели на меня с выражением превосходства.

— Ну что, партизан, — сказал я. — Пойдём на место, или собираешься дымовую завесу устраивать?

— Революционер на боевом посту не устраивает диверсий против своих, — ответил Феликс с достоинством. — Проследую с тобой в штаб. Добровольно.

Я выставил предплечье. Феликс переступил на него, впившись когтями в рукав халата, и устроился с комфортом, слегка наклонив голову и полуприкрыв глаза. Со стороны мы, наверное, выглядели как пират с попугаем из дешёвого маскарада, только попугай был белый, с рептильными зрачками и политическими убеждениями.

Я вошёл в стационар.

Саня стоял посреди помещения, зажав швабру между колен, и делал вид, что протирает вольер Искорки, хотя стоял спиной к вольеру и шваброй водил по воздуху.

— Саня, — начал я.

— Мих, клянусь, я защёлкнул замок!

— Санечек, — Феликс повернул к нему голову, и один жёлтый глаз прищурился. — Саботаж рабочего процесса карается по законам военного времени. Ты оставил вверенный пост без охраны!

— Я мыл клетку! — Саня выставил швабру перед собой, как щит. — Я её мыл, и замок скользкий был, пальцы мокрые!

— Халатность на производстве, прямой путь к деградации пролетарского сознания! — Феликс распушил перья у меня на руке. — Покровский, требую дисциплинарного взыскания!

— Феликс прав, — сказал я. — Не про пролетарское сознание, а про замок. Саня, третий раз за месяц. Либо ты учишься защёлкивать клетку мокрыми руками, либо вытираешь их полотенцем перед тем, как трогать замок. Выбирай.

Саня вздохнул, опустил швабру и побрёл к полотенцу.

Я посадил Феликса на жёрдочку. Он устроился, расправил перья и посмотрел на Саню.

— И швабру отожми, — добавил он. — Сыро, как в окопах под Верденом.

Саня молча отжал швабру. И работа в стационаре вернулась на круги своя.

К шести последний пациент ушёл. Ксюша закрыла журнал, убрала бланки в папку и повесила халат на крючок. Саня домывал пол в стационаре, напевая вполголоса. Артур сидел у вольера с яйцом.

Я выключил эфирограф, протёр платформу и сел за стол в хирургии. Фольгированный пакет с чаем лежал в нижнем ящике, но сейчас мне было не до него. Анализ подождёт до завтра.

Потому что сегодня вечером я собирался сделать кое-что, на что не решался уже неделю.

Я достал телефон. Открыл контакт «Олеся». Написал: «Есть планы на вечер?» — стёр. Написал: «Хочешь поужинать?» — стёр. Написал: «Олесь, давай сходим куда-нибудь поесть, только не к Марине, а нормально, в центр» — перечитал и понял, что «нормально» звучит так, будто Маринин борщ ненормальный.

Стёр.

Сидел, уставившись в телефон, и не мог набрать три слова.

Написал: «Олесь, приглашаю тебя на ужин. Знаю место в центре, тебе понравится». Перечитал. Палец завис над кнопкой «отправить». Я вспомнил, как она тронула мою руку в такси, как ждала меня на кухне с остывшим чаем, как считала минуты у стойки администратора.

Нажал.

Ответ пришёл через очень быстро.

«Во сколько?». И смайлик. Довольный такой.

Внутри тут же разлилось тепло.

Я написал: «В восемь. Зайду за тобой». И убрал телефон в карман, пока не начал редактировать уже отправленное.

— Ксюша, Саня, — я вышел из хирургии. — Я ухожу пораньше. Закройте всё как обычно. Артур, если яйцу станет хуже, звони, номер знаешь.

Артур кивнул, не отрываясь от учебника. Ксюша подняла на меня глаза, посмотрела на мою физиономию и мгновенно просияла.

— Идите, Михаил Алексеевич. Мы справимся, — сказала она.

Саня высунулся из стационара.