— Аид!

Мой крик звучит неестественно. Я бросаюсь к нему, падаю на колени, пальцы скользят по скользким, упругим нитям. Я тяну, рву, пытаюсь просунуть палец под них, чтобы ослабить хватку. Но они не поддаются, лишь вгрызаются глубже и в его плоть, и в мои ладони. Острая, жгучая боль. Я втягиваю воздух сквозь зубы. Кровь горячая, густая, с металлическим запахом сочится из порезов и капает на пол, на тёмную шерсть лурда. Я отдёргиваю окровавленные руки.

— Прекрати это! — мой голос, хриплый вопль, обращённый к Дэмиану.

Но он уже переступает через тело Аида. Его пальцы, грубые и неумолимые, впиваются в мои волосы у самых корней и дёргают вверх, заставляя вскрикнуть от внезапной, унизительной боли. Он приподнимает меня, как куклу.

— Ну, здравствуй, дорогая рабыня, — его голос сладок, как яд. — А ты, поверь, обошлась мне очень дорого.

Он скользит взглядом к Миранде, которая, довольная, отряхивает несуществующую пыль с платья.

— Ты не имеешь права! — я плюю словами, полными ненависти. — По закону я служанка в доме генерала Меранта!

Дэмиан презрительно фыркает, и его хватка сменяется — теперь его пальцы, как стальные клещи, впиваются мне в плечо. Он резко притягивает меня к себе, и его губы почти касаются моего уха. Его шёпот обжигает:

— Я имею на тебя права с того момента, как твоя бабка подписала разрешение на брак. Я лишь проявлял милосердие к тебе, позволяя облачаться в шелка, и есть со мной за одним столом. И то, что ты смогла улизнуть от меня, лишь раззадорило меня. — он отстраняется, и в его глазах вспыхивает азартная искорка. — Я дракон, рабыня. В нашей крови инстинкт охотника сильнее, чем у кого-либо. Мне было… приятно наблюдать, как ты бегаешь по лабиринту, думая, что нашла выход.

— Ты лжёшь! Ничтожество!

Удар приходит сбоку. Не кулак — открытая ладонь, но с жестоким перстнем на пальце. Металл со свистом рассекает мою губу. Взрыв боли, медно-солёный вкус крови во рту. Мир запрыгал, голова откинулась назад, и только его железная хватка на плече удерживает меня на ногах.

— Ну как, тварь, приятно? — радостно хлопает в ладоши Миранда. — Дэмиан, нужно спешить! Скоро сюда притащится этот старый хромой пёс со всей городской стражей!

Дэмиан игнорирует её. Он смотрит на меня, на кровь, стекающую по подбородку.

— Тебе придётся убить меня, — я выплёвываю слова вместе с кровью. — Но я тебе нужна живой, иначе зачем эта охота?

Мне не страшно. Странное, ясное осознание прорезает панику. За это короткое время в этом жестоком, странном мире я умерла и родилась заново. Меня ломали, испытывали, шлифовали, как сталь в горне. Я — не та жалкая беглянка, которую он знал. Я сильнее. Я совершенней.

Дэмиан кривит губы в подобии улыбки.

— Обязательно расскажу, — обещает он, и вдруг слегка дует мне в лицо.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение прохлады… и мир замыкается внутри. Кожа лица немеет. Волна оцепенения катится вниз по шее, по позвоночнику, запирая каждую мышцу. Я не могу пошевелить языком. Не могу моргнуть. Я пленник в собственном теле. Только сознание мечется за непробиваемым стеклом, бьётся в истерике, кричит беззвучным воплем.

— А пока… — Дэмиан отпускает моё плечо, и я застываю, как нелепый столбик. — … столица содрогнётся от ужаса. Как служанка Эвелин Блэкхарт отравила своего благодетеля, а затем, охваченная раскаянием или страхом, подожгла дом и сгинула в пламени вместе с ним.

Он произносит это с театральным пафосом, разворачиваясь к камину. Моя грудь разрывается от ужаса, но даже дышать я не могу глубже. Он щёлкает пальцами — и тонкая огненная змейка срывается с его руки, перелетает на тяжёлые портьеры. Они вспыхивают с сухим, жаждущим шелестом.

— Смотри, рабыня, что ты натворила, — его голос звучит откуда-то сзади. — Твой любимый господин сгорит заживо. Наконец-то обретёт покой. А тебе… тебе с этим жить.

Невидимые путы тянут меня за ним. Я двигаюсь послушно, марионеткой, мои ступни шаркают по полу. Дым, едкий и удушливый, уже заполняет комнату, лижет потолок. Я не могу обернуться. Не могу бросить последний взгляд на Рейгана, на Аида. Моё сердце не бьётся — оно рассыпается в пепел где-то внутри этой парализованной груди.

В холле — крики, топот. Слуги мечутся, спасая себя. Боги этого мира, услышьте! — молится моё заточённое сознание. — Пусть хоть один окажется храбрым! Пусть спасёт его! Но боги глухи. Они слышат только гул огня и вопли о самосохранении. Я бы не оставила его. Я бы осталась. Я бы…

Дэмиан на секунду останавливается у огромного гобелена в холле. Полотно с гордым воином-драконом. Моим… любимым. Он проводит рукой по холсту почти ласково. И оно вспыхивает — пышно, ярко, как погребальный костёр.

Последний акт величия.

Мой мир сжимается, сжимается, превращаясь в крошечную, невыносимо горячую точку боли где-то за глазами. Душа горит. Каждая клетка кричит, протестует против этой неволи. Напряжение копится внутри — гудит, как высоковольтные провода во время бури, сжимается в тугую, раскалённую пружину. Мои шаги замедляются. На миг ловлю отражение в огромном зеркале у выхода.

По моему мертвенно-бледному лицу из широко открытых глаз струятся кровавые слёзы. Алая черта тянется из носа, из ушей. Я сосуд, который трещит по швам от силы, которую не может выпустить.

— Поразительно, — с искренним интересом отмечает Дэмиан, распахивая парадную дверь. Холодный ночной ветер бьёт в моё онемевшее лицо. — Не думал, что ты такая, стойкая. Что ж… будет интереснее тебя ломать.

Он вталкивает меня в карету. Перед тем как запрыгнуть самому, он сталкивается с Мирандой, которая уже тянется за ним.

— Пусти, Дэмиан! Ты же не оставишь…

— Оставлю, — его голос спокоен и окончателен. — Ты отыграла свою роль. Советую тебе бежать из столицы, потому что со смертью твоего бывшего мужа и отсутствия моей протекции суд не будет благосклонен. Тебя ждёт каторга!

— Ты обещал! — её визг режет слух. Она бьёт кулаком по дверце. — Нет, — просто говорит он и захлопывает дверь.

Через окно вижу, как кучер грубо отшвыривает её в грязь. Карета дёргается с места. Она увозит меня прочь от дома, который стал… родным.

Тело пронзают миллионы игл, отступает магия паралича. А внутри… внутри нарастает тот самый гул. Он заполняет всё, становится физическим. Вибрация в костях, в зубах, в воздухе, которым я, наконец, могу хрипло дышать. Темнота сгущается перед глазами, не из-за слёз, а из-за этого давления, этой силы, что рвётся наружу.

Я ничего не вижу. Только тьму. И в этой тьме тихий, настойчивый звон лопнувшей струны, который вот-вот превратится в рёв.

Думают ли мёртвые о живых? Нет.

И именно поэтому я понимаю, что жив. Пусть мой голос затих, а тело обратилось в камень. Я жив.

Каждое прикосновение Эли обжигает меня сквозь толщу небытия.

В кромешной, абсолютной тьме, что сжала меня со всех сторон, её прикосновения вспыхивают яркими всполохами. Её слова горят в пустоте раскалённым золотом.

…Я люблю тебя, Рей…

…Ты дракон. Настоящий. Живучий. Тот самый, с гобелена…

…Вернись ко мне…

И я ХОЧУ вернутся. Я ДОЛЖЕН вернуться. Чтобы унять дрожь в её голосе. Чтобы стереть с её лица эту тень отчаяния. Моя женщина. Моя. Любимая.

И в тот миг, когда это знание вонзается в самую сердцевину того, что ещё осталось «мной», происходит сдвиг. Невидимая задвижка сдвигается.

Золотые буквы, висевшие в пустоте, начинают плавиться и перетекать. Их очертания сливаются, плетутся в замысловатую, древнюю вязь. Время здесь тягучее, как смола, и я вижу каждый завиток, каждый сакральный изгиб. Имя.

Эльвира.

Моя названная. Моя судьба.

Символы вспыхивают ослепительным светом, на мгновение выхватывая из мрака убогое каменное подобие моего тела — и обрушиваются на меня. Они вплавляются в кожу, в плоть, в самую душу, выжигая себя на моём существе.

Я задыхаюсь. Боль, огненная и всепоглощающая, проносится вихрем от темени до пят. Стискиваю зубы до хруста. И вдруг… давящая тяжесть исчезает.