И пулей срывается с места, не удосужившись даже сделать вид, что уходит с достоинством.

Мне дико хочется зааплодировать. Выдать стоячую овацию. Но я лишь прижимаю ладонь ко рту, чтобы выдавить смех.

— Буду ждать, — бросает ей вслед генерал, а затем поворачивается. Его взгляд находит меня мгновенно. И смягчается.

Он подходит, и весь мир сужается до пространства между нами. Большой палец слегка касается моего подбородка, заставляя поднять голову. От этого простого прикосновения по коже бегут искры.

— Тебе так идёт смех, — говорит он тихо, и в его глазах я вижу не повелителя усадьбы, а того самого мужчину с балкона. Зачарованного. Смущённого, возможно, даже.

Чтобы не залиться маковым цветом до самых корней волос, я сбивчиво говорю:

— Почему вы так сказали? Про дом, про их план…

Он хитро прищуривается.

— Навёл справки. После того как ты мне рассказала. Граф Дюмон — банкрот и карточный шулер. Они давно обдумали этот план и подогнали его под глупое оформление улицы к празднику. Поверь, больше они сюда не сунутся. Ни он, ни его ядовитая жёнушка.

Из груди вырывается долгий, облегчённый выдох. Одной тайной, одной угрозой меньше.

— Жалко звёзды, — шепчу я, глядя на печальные серебряные осколки на камнях.

Он следует за моим взглядом, и его лицо становится серьёзным. Но не суровым.

— Не переживай. Это всего лишь украшения. Их можно заменить, — он делает паузу, и его пальцы мягко касаются моей щеки, заставляя меня снова посмотреть на него. — А вот эту улыбку, этот свет в глазах, который был у тебя сегодня… Это — бесценно. И этого никто и никогда не разобьёт. Обещаю.

Зимнее солнце садится рано, и мы успеваем закончить украшать двор перед домом и заходим внутрь.

Пока мы были на улице, другие служанки вымыли окна и стены, а пыльные шторы и гобелены отправили в чистку.

А теперь…

Потираю ладони от холода и замираю, задрав голову.

Прямо над центром огромной залы, опущенная на массивных цепях, висит невероятная люстра. Две девушки осторожно чистят её хрустальные подвески.

С интересом подхожу ближе и… замираю.

Это какая-то совершенно необычная люстра! Никаких электрических лампочек или привычных свечей.

Вместо них магические светильники в виде идеальных, многогранных кристаллов. В холе горит множество свечей, и достаточно светло, но представляю, насколько будет ярко, если эта люстра засияет магическим светом!

В бывшем доме Эвелин было электричество — магии Дэмиана не хватало, чтобы питать такой масштаб.

Непроизвольно взгляд скользит наверх, там, где находится комната господина Меранта.

Насколько же силён его дракон, если от его магии оживает целый дом? Слова лорда Деверо сами собой всплывают в памяти. А что, если его дракон не исчез, а просто… уснул? Или отвязался?

От таких умозаключений становится почти смешно, и я, отряхнувшись от мыслей, спешу на кухню.

Там новая кухарка Эда как раз заканчивает готовить ужин. После примитивной стряпни Дия, к которой я успела привыкнуть, её еда кажется божественно-вкусной! Но старый слуга явно не в восторге. Я вижу, как напряжены его плечи, как он неодобрительно наблюдает, как Эда аккуратно раскладывает яства на подносе. Сама кухарка нервничает и то и дело бросает на него тревожные взгляды.

— Дий, можно тебя на минутку? — осторожно окликаю я его.

Слуга, кряхтя, встаёт со стула и выходит в коридор, а с кухни тут же доносится чей-то сдавленный вздох облегчения.

— Что такое? — бурчит он.

— Ничего особенного. Просто… возможно, кому-то неуютно, когда над душой кто-то стоит и наблюдает, — осторожно намекаю я.

Он тут же понимает. Его лицо искажается обидой, и он, сокрушённо тряся головой, хватает меня за предплечье.

— Столько лет! — горячо выдыхает он. — Столько лет я был рядом! Готовил, убирал, всё делал сам! А теперь что? Я стал не нужен?

Так, я и думала. Старый слуга боится, что генерал забудет о нём и его заслугах.

— Да ты что! — восклицаю я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Господин поставил тебя самым главным! Ты теперь руководишь всеми слугами. Эда это понимает, потому и молчит, но ей от твоего взгляда не по себе. Ты научишься быть главным и мудро командовать, а не делать всё своими руками.

— У тебя, значит, поучусь, — ворчит он, отпуская мою руку.

Я лишь пожимаю плечами и провожаю его взглядом, пока он не скрывается в своей комнате.

Да-да, у него теперь есть своя комната, потому что новая кухарка категорически запретила «разводить антисанитарию» на кухне. Сказала она, конечно, иначе, но смысл я уловила.

— Эля, ужин для господина готов, — окликает меня Эда, и моё сердце в груди ёкает.

Сомнений больше нет. Я влюблена в генерала Меранта. Отрицать это — просто глупо. Но взаимно ли моё чувство? Он увлечён, да, но насколько сильно? И, что пугает больше всего, сколько времени нам отведено?

Шумно выдыхаю и поднимаюсь по лестнице привычным маршрутом. Дважды стучу в дверь.

Господин вытирает лицо полотенцем. Замираю и чувствую, как дыхание срывается, только, лишь проследив за капелькой воды, что стекает по виску прямиком к шраму. Как вообще Миранда могла сказать, что это уродство?

Ловлю себя на мысли, что впервые чувствую себя такой влюблённой дурындой. Ставлю ужин на столик и собираюсь уже уходить, как слышу.

— Поужинай со мной.

Я замираю на месте. Его слова, простые и тихие, звучат в тишине комнаты громче любого приказа.

«Поужинай со мной».

Не «присаживайся», не «останься», а именно со мной. Как равная. Как…

Сердце в груди делает дикий кульбит, застревая где-то в горле. Горячая волна поднимается от кончиков пальцев к лицу.

Да, он увлекается мной.

Да, между нами есть эта странная, хрупкая связь, рождённая в тишине разговоров и взглядов, полных понимания.

Да, я хочу этого больше всего на свете. Просто сесть рядом, забыть о ролях хозяина и слуги, о Миранде, о Дэмиане, обо всех угрозах. Просто быть.

Вся моя сущность кричит «ДА». Она уже делает шаг вперёд, уже готова улыбнуться, кивнуть, схватить этот миг счастья, как утопающий хватается за соломинку.

Но именно поэтому я должна отказаться.

Мысль врезается в этот порыв как ледяной осколок. Медленно с огромным внутренним усилием, я опускаю взгляд с его лица на пол. Мои руки, только что такие лёгкие, вдруг становятся тяжёлыми и непослушными.

— Я… не могу, — вырывается у меня, и голос звучит странно глухо, будто кто-то другой говорит моими устами. — Спасибо. Это… честь. Но я не могу.

Поднимаю глаза и вижу, как в его взгляде, тёплом секунду назад, мелькает сначала лёгкое удивление, а затем — понимающая, но от этого не менее острая тень. Он не спрашивает «почему». Он ждёт. Ждёт объяснения, которое ему, возможно, уже и не нужно.

— Служанка не ужинает с господином за одним столом, — произношу я, и эти формальные слова обжигают губы. — Особенно… такая служанка, как я. Особенно сейчас. Если Миранда увидит… или узнает. Это даст ей оружие. Против вас. Она уже знает, кто я. Она будет искать любую щель. А это… — я делаю паузу, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали, — это не щель. Это брешь в самом основании. Учитывая, что мы не знаем кто за ней стоит, и с какой целью она здесь.

Последние слова я выдавливаю из себя шёпотом. Потому что это самая горькая часть правды. Сесть с ним сейчас — значит, непросто нарушить условности. Это значит прикрыть свою собственную, жадную до его внимания и тепла, слабость благородным жестом. Использовать наше странное положение.

— Я не хочу, чтобы между нами было что-то, что можно будет потом назвать ошибкой или тактикой, — говорю уже твёрже, глядя прямо в его глаза, в эти бездонные, усталые глаза, в которых я так хочу утонуть. — И не хочу давать ей и другой повод сомневаться в вас. Вы и так… рискуете. Из-за меня.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Лишь потрескивают дрова в камине. Я вижу, как его челюсть слегка напрягается, как он медленно отставляет в сторону полотенце. Во взгляде нет обиды. Есть уважение. Жёсткое уважение к тому, кто сделал трудный, но верный выбор, заглушив своё «хочу».