— Завтра, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается в память, — ты проснёшься свободным человеком.

Поднимаюсь и подхожу ближе. Нас разделяешь расстояние в ладонь, но я чувствую жар, исходящий от его тела. Дракон смотрит на меня, и его взгляд завораживает.

— Тебе больше нечего бояться. Теперь у тебя есть я. И пока я жив, не позволю кому-либо тебя обидеть. Но и для тебя у меня будет задание.

— Какое? — выдыхаю я, сердце колотится где-то в горле.

— Выяснить, что на самом деле нужно Миранде в этом доме. И кто эти «влиятельные друзья», что держат её на коротком поводке. Не исправляй свою ошибку, а преврати её в оружие. Миранда раскрыла твою тайну. Найди её.

Во рту становится сухо, когда я киваю головой.

— И, Эвелин… В следующий раз, когда решишь что-то от меня утаить, вспомни этот разговор. Я терпеть не могу, когда меня лишают права выбора. Даже если этот выбор — помочь.

Его слова повисают в воздухе не упрёком, а законом. Твёрдым и непреложным. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что остаётся — это шагнуть вперёд и, потеряв всю свою дерзкую браваду, как маленькая, уставшая девочка, уткнуться лицом в его грудь. Ткань рубашки грубая под щекой, но за ней — твёрдое, живое тепло.

Его тяжёлая ладонь опускается мне на спину. Сначала просто касается, а потом — прижимает крепче, уверенно, снимая с плеч незримую, давившую тоннами тяжесть. Я вздрагиваю от этого простого жеста, от внезапного разрешения быть слабой. Здесь. С ним.

Пряно-смолянистый аромат его кожи, смешанный с запахом старой книги и осеннего воздуха в комнате, обволакивает меня. Он давно стал для меня синонимом спокойствия и защищённости. Глубоко с дрожью в дыхании, вдыхаю его, цепляясь пальцами за складки рубашки на его спине, словно боюсь, что это мираж, который вот-вот рассыплется.

Он не торопит. Просто держит, давая отдышаться, давая слезам, которых не было, но чьё жгучее присутствие я чувствовала где-то глубоко внутри, растаять не пролившись.

Потом его пальцы мягко, но неумолимо приподнимают мой подбородок.

Я отрываюсь от его груди и встречаю его взгляд. В его усталых глазах нет ни гнева, ни разочарования. Лишь глубокая, тихая понимающая усталость и… что-то ещё. Что-то, отчего сердце делает неловкий кувырок где-то в горле.

Он ласково улыбается — не той официальной, холодной улыбкой генерала, а другой, настоящей, оставляющей лучики морщинок у глаз. И эта улыбка разбивает последние остатки льда внутри.

А потом он наклоняется.

Его губы накрывают мои. Это нестрастный, нетребовательный поцелуй. Он медленный, исследующий, безмерно нежный. В этом касании нет страсти, которая сжигает. Есть тихая сила, которая строит и защищает.

Рейган первый прекращает поцелуй, а потом мягко говорит мне.

— Тебе нужно выспаться, а мне решить одно важное дело. Позови ко мне Дия.

Я стою посреди нашего двора и не верю своим глазам. Словно кто-то взял волшебную кисть и одним мазком раскрасил нашу реальность в цвета. В эти краски вплетено моё дыхание, мой смех, тепло его рук. Это наше волшебство.

Сегодня утром мы с девушками высыпаем во двор, как стайка взволнованных воробьёв, с охапками лент, ткани и сверкающих безделушек.

Господин оставил оформление на мой вкус, и где-то глубоко внутри тихо шевелится червячок сомнения: а понравится ли?

Но тут же вспыхивает память о вчерашнем поцелуе — губы до сих пор горят, а в груди распускается огромный и нежный цветок. Я ловлю себя на улыбке, абсолютно бессмысленной и бесконечно счастливой, и вижу недоумённые взгляды девушек, сосредоточенно привязывающих гирлянды из бумажных цветов.

Медленно поворачиваюсь на месте, впитывая каждую деталь.

Этот местный праздник… он так похож на наш, земной Новый год!

Тот же оживлённый гул, та же предпраздничная суета, только без ёлки. Здесь нет такого обычая. Поэтому для меня вместо неё яблоня, та самая, печальная и голая.

Теперь её ветви сияют десятками серебряных звёзд. Они ловят бледный солнечный свет и дробят его на тысячи алмазных искр. Ветер раскачивает их, и они перешёптываются тонким, хрустальным звоном.

А веранда!

Она утонула в сочной зелёной ткани, служанки обвили каждый столбик, а я пришила сверху банты из алого бархата.

Главное чудо — венок на входной двери. Я плела его сама, подбирая каждую шишку. Ивовые прутья, лента цвета спелой брусники, матовое золото красок… Это не просто украшение. Это оберег. Наш щит.

Мы переговариваемся, пересмеиваемся и не замечаем, как в нашу праздничную суету вползает тень. Спину обсыпает ледяными мурашками ещё до того, как я оборачиваюсь. По дорожке к дому плывёт, как боевой корабль под флагом брезгливости, Генриетта.

— Так-так, — скривив губы, цедит она, даже не удосужившись поздороваться. Её острый взгляд выхватывает яблоню, ленты, звезды.

— Добрый день, госпожа.

Мы вежливы. Сквозь зубы. По-другому нельзя. Но Генриетта, кажется, считает, что с прислугой и церемонии излишни. Девушки замирают, их испуганные взгляды бьются о меня: «Ты главная. Спасай».

— Вы прибыли к господину Меранту? — делаю шаг вперёд, заслоняя их собой.

Её взгляд — холодный, оценивающий — медленно ползёт по моей фигуре, цепляется за стоптанные ботинки, и губы её кривятся в явной гримасе отвращения.

— На каком основании вы украшаете двор?

Вопрос настолько нелепый и наглый, что на мгновение я теряю дар речи. От его быдловатой интонации кровь стынет в жилах.

— По поручению господина, — отвечаю сухо.

Генриетта фыркает, и в её глазах вспыхивает что-то опасное, азартное. Она резко протягивает руку, срывает с ветки ближайшую звезду — и бросает её на каменную дорожку. Хрустальный звон обрывается тупым, окончательным ударом. У меня внутри что-то сжимается в тугой, горячий комок ярости.

— По поручению? Вот как! — шипит она, уже срывая следующую. Звон, удар. Осколки летят во все стороны. — Не припоминаю, чтобы Мерант подавал заявку в организационный комитет! Слугам, самодеятельность не позволена!

— Не могу знать, госпожа, — звучит мой голос, странно плоский и чужой.

Я не могу ей помешать. Я служанка. Я могу только смотреть, как она уничтожает красоту, которую мы создавали с таким трепетом. Краем глаза вижу: девушки испарились. Умницы. Наверное, побежали к Дию, а тот позовёт господина.

— Нужно было сначала подать заявку, а уже потом… — Генриетта внезапно обрывает себя.

Её лицо, обычно такое моложавое и надменное, резко вытягивается, губы сжимаются в тонкую, белую ниточку.

Оборачиваюсь. На веранде, опершись на бадик, стоит Он. Молча. Но тишина его громоподобна.

— В чём дело, Генриетта? — его голос низок и спокоен, как лезвие перед ударом. — Почему ломаешь украшения на моей территории? Я выставлю тебе счёт. За каждый осколок.

В груди у меня обрывается тугая струна страха. Мы защищены.

— Дизайн нужно было согласовать с комитетом! — выдыхает она, но её уверенность уже дала трещину. — А не лепить непонятно что!

— Убирайся, — звучит негромко, но так, что я вздрагиваю сама. — Это моя земля. Мне плевать на ваш кружок самодеятельности и ваш жалкий конкурс. И на тебя, собственно, тоже.

— Очень зря! — она пытается вновь надуться, но это уже жалко. — Мой муж…

— Твой муж — трус, — обрывает её генерал с убийственной чёткостью. — Он купил себе титул графа и не имеет права даже причислять себя к такому понятию, как высокородный, как и вы, уважаемая соседка, которую он использует, чтобы решить вопрос с такой желанной недвижимостью. Уже нашёл покупателя? Или решил, что твоя назойливость меня сломает?

У меня перехватывает дыхание. Я делаю два шага назад, к стене дома, стараясь стать невидимой, раствориться. Генриетта стоит, побледневшая, словно её ударили в самое сердце её мелкого, расчётливого мирка. Но акула и в сети не сдаётся.

— Вы заплатите за эти слова! — взвизгивает она уже совсем по-крестьянски, высоко подбирая юбки. — Я всё расскажу мужу!