Воспоминания снова накатывают. Тот день, когда я в последний раз обернулся драконом. Когда я в последний раз чувствовал себя живым.

Война на Севере с каждым месяцем становилась всё ожесточённее. Мой гарнизон в одиночку удерживал противника вот уже несколько месяцев. Люди были вымотаны бесконечными сражениями. Подмоги нет.

Отчаяние завладевало солдатами. Я всё чаще слышал шёпот:

…нас бросили на смерть…

…никто не придёт нам на помощь…

…бросили, как мясо хищникам, чтобы они вымотались…

Я не мог их судить. Мой отряд состоял из людей. Храбрых мечников, ловких лучников, всадников и пеших.

Но они были всего лишь люди. Их раны не заживали, как мои. Потому я всегда был на передовой. Их генерал шёл впереди, прикрывая их собой.

Нельзя было дать противнику прорваться в долину, там, где располагалась северная столица герцогства Горжей. Между сотнями тысяч жизней был лишь мой гарнизон и горная гряда.

Помню то роковое сражение, словно это было вчера. От моего пламени горела земля, горели горы и небеса. Я палил вражескую армию, не думая, что силы дракона на исходе. Его магия, превращавшаяся в пламя, иссякла. Я превратился обратно прямо в воздухе и рухнул с небес.

Меня отрыли из-под слоя пепла и останков. Я был жив. Но мой верный компаньон замолчал. Навсегда.

Лучшие лекари столицы пытались достучаться до него: зелья, благовония, заклинания. Всё тщетно. Дракон покинул меня.

Мои раны затягивались бесконечно долго, оставляя шрамы. Самый уродливый — на лице, он рассекал бровь и щеку.

Народ, напуганный новостями о силе противника, тут же решил, что меня покалечили зачарованным оружием. А как иначе можно победить дракона?

Но главный удар был впереди. Я видел отвращение в глазах любимых людей. Они смотрели на меня как на урода, который никогда не станет прежним.

Мне не нужна была слава и признание. Я выполнял долг, защищая страну, которую любил.

Мне нужна была лишь капля человеческого тепла. Родители, узнав, что я никогда не вернусь в армию и титул генерала мой лишь формально, уехали в своё поместье. Мать напоследок сказала:

— Как же так, сын? Одно сплошное разочарование.

Мой брат вообще отличился. Заявил, что моя смерть принесёт всем облегчение и… богатство. Не в лицо, конечно, но мне донесли.

Отнёсся к этому с иронией. Я ещё поживу. Мне было ради кого. Так я думал.

Ведь у меня была любимая жена.

Когда Миранда впервые увидела меня… она лишь поджала губы. Её рука была холодна, как лёд. Она смотрела на меня и не видела. Физическая боль померкла перед душевной. Я стал уродом. Я стал обузой.

— Ты же не обидишься, если ты переедешь в другую комнату?

Спросила жена. Голос ровный, вежливый и пустой. Я согласился. Сердце, помнящее любовь, цеплялось за соломинку: «Это лишь первая реакция. Она привыкнет. Она не уйдёт». Она и не ушла. Физически.

Я даже не замечаю, как служанка входит в комнату. Слышу лишь всхлипывания. Именно они выдёргивают меня из воспоминаний, обрывая на самом горьком.

Она плачет? Отчего?

Из глубины поднимается чувство, давно забытое, пропахшее духами Миранды. Беспокойство сжимает грудь. Кто посмел её обидеть?

Девушка тем временем подбрасывает дрова в камин, а её плечи так и вздрагивают.

— Почему ты плачешь?

Я знаю её имя. Но, отказавшись от своего, я перестал звать других по именам. Боюсь, что именно так и привязываются.

Служанка поворачивает голову, и я стискиваю зубы, видя заплаканные глаза. Она лишь мотает головой, сильнее сжимая губы.

А меня разрывает изнутри. Почему она молчит⁈

Душу выворачивает наизнанку. Комок горьких, обжигающих слёз подступает к горлу, не давая дышать. Как он мог? Я ждала поддержки, понимания — а получила удар ниже пояса. Думала, Дий обрадуется, но… просчиталась.

Его слова до сих пор звенят в ушах, будто пощёчина: «Если хоть словом или делом дашь понять господину, что знаешь, кто он и какая его ждёт участь, я на тебя донесу. Тебя вышвырнут на улицу».

От этой холодной жестокости стынет кровь. Он не блефует — я вижу это в его окаменевшем лице. Я новенькая и поверят ему, а не мне.

А эти слова до сих пор выжигает душу: «Ты что, воображаешь себя спасительницей? Лучшие умы королевства оказались бессильны! А ты придёшь со своим сопливым сочувствием? Ты не поможешь. Ты лишь разворошишь его рану, всыплешь в неё соли и будешь ковыряться в ней грязными пальцами. Он ненавидит жалость. Один взгляд на твои заплаканные глаза — и господин всё поймёт».

Сердце колотится где-то в горле, а внутри — ледяная пустота. Надо говорить. Сейчас. Или конец. Ложь вырывается сама, тонким, дрожащим голосом:

— П-простите… палец прищемила. Дико ноет.

Показываю ему здоровый палец, надеясь, что он не станет его разглядывать. Сама смотрю куда-то сквозь него, пытаясь усмирить бушующий внутри шторм из жалости, страха и обиды. Он воин, а не сопливая девчонка. Чёрт, Дий прав.

— Понятно. Подбрось дров, — сухо бросает Рейган и снова смотрит на огонь.

Генерал не жалок. Наоборот, его стойкость духа и характер борца вызывают уважение.

Если для Дэмина сброситься с башни — лучшее решение, то для меня это — проявление трусости. Нужно бороться, во что бы то ни стало.

Эти мысли меняют что-то во мне. Раз я не могу исцелить его, я создам для него крепость. Из чистоты, порядка и тихой, ненавязчивой заботы.

Так, бывало, в доме престарелых, где я работала. Мало кто выбирал жизнь там по своей воле. Старики не плакали, понимая: слёзы бессмысленны. Их никто не заберёт в тёплый дом. Поэтому персонал был вышколен — ни словом, ни делом не показывать, что уход им в тягость. Тех, кто не справлялся, я заменяла. А тех, кто оставался, ценила пуще всего.

— Господин, — голос звучит увереннее, чем я себя чувствую, — в вашей комнате сегодня уборка. Негоже вам дышать этой пылью.

— Лишнее. Разве тебе мало других забот?

— Их полно, но это моя прямая обязанность. Я наведу здесь чистоту и порядок.

— Иди наведи в другом месте.

Поджимаю губы. Ах так, упрямится? Ну, мы посмотрим, кто кого. Через полчаса я уже в его комнате, вооружённая «до зубов» инвентарем для уборки. Принимаюсь за дело. Дракон лишь закатывает глаза, и я слышу, как он называет меня несносной. Но главное — не выгоняет.

Распахиваю окно. Свежий воздух врывается в комнату, как долгожданный гость. В голове тут же выстраивается план атаки. Это не уборка — это штурм.

— Закрой. Холодно.

— Господин, здесь нечем дышать. Просто дайте воздуху в комнате очиститься. Кстати, знаете, откуда все болезни?

Он игнорирует меня, а я уже с победным видом сдираю с пола пыльный ковёр.

— От затхлого воздуха! Пыль забивает лёгкие и…

В этот момент я звонко чихаю. Замираю, и… вижу, что уголок его губ дрогнул. На его лице, на одну секунду, появляется тень улыбки.

Это крошечное изменение бьёт в меня, как ток. Победа. Несмотря на то что его лицо снова становится каменной маской, внутри у меня всё поёт.

Вытащив весь текстиль, я объявляю войну пыли и паутине. Беру бутылку с волшебным зельем «Для мытья пола», которое пахнет хвоей. Первый удар — по окну. Грязь сдаётся почти без боя, и комната заливается солнечным светом. Кажется, она вздыхает с облегчением.

Спина отчаянно ноет, вода в ведре чернеет мгновенно. Я вся мокрая, от пота и усердия, платье прилипло к спине. Замечаю, как генерал жмётся к камину, и сердце сжимается. Он мёрзнет. Без своей второй половины ему вечно холодно.

Выбегаю на улицу и с ожесточением выбиваю ковёр и матрац. Хочется выбить из них всю пыль, всю боль, всю печаль этого дома.

Возвращаюсь в дом.

— Я нагрел воду, — скрипучим голосом сообщает Дий.

На сегодня запланирован последний рывок: заставить генерала принять ванну. Саму ванну я отмыла с помощью едкого средства, похожего на жидкое мыло.

Итого: две руки, бесконечные вёдра с грязной водой и отвалившаяся спина — и комната генерала стала достойна своего великого хозяина.