Мне нужно отстранится позвать Дия, но вместо этого я обнимаю его. Утыкаюсь носом в изгиб шеи. Обдаю горячим дыханием мощную грудь.

— Что я творю. — слышу тихое. — Я сделаю лишь больно тебе.

Разжимаю объятия первая. Смотрю в его прояснившиеся, тёмно-серые глаза. Ураган в них стих, осталась лишь усталая ясность. Улыбаюсь. Просто потому, что он здесь, а не там. Потому что он успокоился.

Мы так увлечены этим безмолвным диалогом, что не слышим, как тихо открывается дверь.

— Значит, я была права, — разрезает тишину холодный, отточенный голос.

Словно лезвие, разрезающее натянутый шёлк, голос пронзает тишину, заставляя нас обоих посмотреть на дверь.

На пороге, небрежно облокотившись о косяк, стоит Миранда.

Сложив руки на груди, она кажется воплощением холодной, ядовитой элегантности.

Её взгляд, скользнув по нашим сближенным фигурам, по моей руке, всё ещё лежащей на его плече, застывает на лице Рейгана. Женщина поджимает губы, пряча настоящие эмоции.

— Какая трогательная сцена, — её губы растягиваются в улыбке, лишённой тепла. — Рейган, дорогой, ты никогда не перестанешь меня удивлять. Заменяешь лучших лекарей и профессиональных сиделок на… ушлых девушек из народа.

Я медленно отползаю от господина.

Хочу слезть с кровати и встать на ноги. Будто это сможет вернуть мне контроль и равновесие.

Миранда называет меня ушлой, видимо, мерилом выбирает себя, и это не трогает меня. Просто чтобы отбить удар, я должна твёрдо стоять, пока я вот так распластавшись на кровати, смотрю на неё, прищурив глаза, я не чувствую себя уверенно. Скорее, как застуканная десятиклассница.

Господин не даёт слезть. Его рука, за секунду до этого горячая и податливая, вдруг сжимает моё запястье. Не грубо, но с такой недвусмысленной силой, что дыхание перехватывает.

Он не отпускает. Он не позволяет мне отпрянуть, как служанке, застигнутой врасплох на приставаниях к своему господину. Его взгляд, только что смягчённый, снова становится стальным, направленным на Миранду.

Но теперь в этой стали — не ярость, а тяжёлая, усталая готовность к бою, и где-то в глубине — тень чего-то защищающего.

— Что тебе нужно, Миранда?

— Зашла спросить о твоём здоровье, раз мы теперь живём под одной крышей, — она делает ленивый шаг в комнату, её каблуки мерно стучат по полу.

Её взгляд, словно щупальца, ощупывает беспорядок, сброшенное одеяло, баночку с мазью, мой раскрасневшийся вид.

Она останавливается в двух шагах от кровати. Тяжёлый, сладкий аромат её духов накрывает лёгкий запах травяной мази, вытесняет его.

— Вижу, дела плохи. Что это за мазь?

Она спрашивает, как бы между делом, но я не верю в то, что она пришла сюда узнать о здоровье бывшего мужа, знала, что я понесла ему завтрак. Решила напроситься на завтрак, раз её собственный не удался?

— Спросила, а теперь уходи. Моё здоровье тебя не должно волновать, прошли те времена. В этом доме ты не пленница, но в своих покоях видеть тебя я не желаю.

Режет острыми словами хозяин дома, а Миранда лишь поджимает губы. Стойкая.

— Отчего же? Пока я здесь, меня волнует твоё здоровье, вдруг ты решишь умереть раньше, чем меня оправдают. Я лицо, заинтересованное в твоей долгой жизни, знаешь ли, а вот твоя служаночка… уверен ли ты в том, что она искренняя с тобой? Или ждёт, не дождётся, чтобы натянуть кольцо на палец и побыстрее отправить тебя к драконьим богам.

Желудок сжимается в спазме, от её слов. Вряд ли она печалится о наследстве, учитывая, что ей при любом раскладе ничего не достанется. Это лишь слова, чтобы уязвить, заставить оправдываться, потерять равновесие. Вот только моя «богатая» жизненная история научила меня, что если ты не виноват, значит, и оправдываться не нужно.

Пальцы дракона всё ещё обвивают моё запястье, и это кольцо из плоти и кости — не ловушка, а якорь. Он держит меня рядом. В этой буре, что принесла с собой Миранда, он не выталкивает меня за борт. Это пугает и согревает одновременно.

Хозяин дома вдруг откидывает голову на подушку и хрипло смеётся.

— Уходи и не смей больше без стука заходить в мою комнату.

Его голос набирает силу, становится командным. И в нём слышится не просто приказ, а граница, которую он очерчивает. Для неё. Для всего мира. Граница, за которой сейчас нахожусь я.

— Я уйду, ты последний, с кем мне сейчас нужно ссориться. — она кивает, снова принимая вид светской дамы, лишь слегка задетой грубостью.

Она разворачивается и идёт к двери.

Дверь закрывается за ней беззвучно, но её присутствие, тяжёлое и отравленное, повисает в комнате, как туман. Давление его пальцев на моём запястье, наконец, ослабевает, но он не отпускает мою руку сразу. Он просто ослабляет хватку, позволяя моей ладони лежать в его, большой палец медленно проводит по моим костяшкам — жест, одновременно уставший и задумчивый.

Он откидывается на подушки, закрывает глаза. Его лицо становится пепельно-серым, измождённым.

Я сижу неподвижно, боюсь пошевелиться, боюсь нарушить эту хрупкую тишину. Боюсь, что он всё-таки вспомнит о приличиях, о дистанции, и его следующими словами будут «Уходи».

Но он молчит. Его дыхание, сначала неровное, постепенно выравнивается. Его пальцы всё ещё лежат на моей руке, тяжёлые и тёплые.

— Она всегда умела находить слабые места, — наконец произносит он, не открывая глаз. Голос тихий, размышляющий, обращённый больше к себе, чем ко мне. — И всегда считала, что имеет на это право.

Я осторожно поворачиваю свою руку так, чтобы мои пальцы могли мягко сомкнуться вокруг него. Не сжимая, просто… отвечая на прикосновение.

— Её право закончилось там, за дверью, — говорю я также тихо, почти шёпотом. И добавляю, глядя на наше сплетённые руки, на его сильную, исчерченную шрамами кисть. — Вы меня не выгнали.

Он открывает глаза. В них нет уже ни бури, ни тьмы. Есть лишь глубокая усталость и… капля удивления. Он смотрит на наши руки, потом поднимает взгляд на меня.

— Нет, — соглашается он просто. — Не выгнал.

И в этих двух словах — целый мир. Признание. Нарушение неписаных правил. Глупый, рискованный, необходимый выбор.

Он не говорит «останься». Он просто позволяет своей руке оставаться в моей, позволяя тишине снова заполнить комнату. На этот раз тишина не режет, а обволакивает. Мы сидим так, пока тени за окном не становятся длиннее, пока призрак Миранды не отступает под натиском этого простого, молчаливого союза. Он держит меня здесь. И этого, кажется, сейчас достаточно.

Следующие несколько дней проходят в молчаливом, тягостном ожидании, которое давит на виски тупой болью.

Я не отхожу от господина ни на шаг.

Втираю в его колено лечебную мазь.

Приношу еду, взбиваю подушки, проветриваю комнату, хотя знаю — этот едкий травяной запах уже не выветрить, он пропитал стены и мои одежды, даже в других комнатах мне всё пахнет этой мазью.

Пожалуй, только духи Миранды перебивают её, так что я безошибочно определяю, где она, и стараюсь не пересекаться.

На большее, сил не хватает, да и не нужно.

Как говорит Дий, «и на том спасибо».

Нога генерала всё также мертвенно неподвижна, и эта неподвижность — тяжёлый камень на груди у нас всех.

«Неужели это навсегда?» — этот невысказанный вопрос висит в воздухе наших коротких, скупых разговоров.

Руки сами собой сжимаются в кулаки от бессилия, меня так и подмывает сорваться за лекарем!

Но Дий лишь качает головой, его голос сух и непреклонен: «Все они тут были. Без толку».

Я стараюсь создать в комнате островок спокойствия, чтобы господин хоть здесь чувствовал себя в безопасности.

Миранда несколько раз пыталась вломиться с шумом и причитаниями, но я стою на страже, как коршун, и не пускаю.

Сколько гадости и злобы я уже выслушала от неё! Но я не сшибаема.

Меня держит что-то крепче злости: тихая, упрямая ответственность и тёплое чувство, что ширится в моей груди с каждым днём, заполняя собой ту ледяную пустоту, что грызла меня с самого моего несчастливого попадания сюда.