— Что ты делаешь? — спрашивает Рейган, когда я выливаю уже второе ведро горячей воды.

— Готовлю вам ванну. Сейчас добавлю хвойной настойки, и после сразу сможете лечь спать в чистейшую постель.

Произношу с улыбкой и явным удовольствием.

Кстати, чистого белья в доме — навалом. Похоже, Дий не утруждал себя его поиском.

— Я не буду принимать ванну! — нервно говорит генерал, становясь похожим на кота, которого собираются искупать.

— Будете, обязательно будете. В чистом теле — здоровый дух, — перефразирую я поговорку своего мира. — Так что раздевайтесь и отправляйтесь в ванную. Дий, помоги господину принять ванну.

Дий бросает на меня затравленный взгляд. Он-то знает: теперь у меня в рукаве есть козырь, и я выложу его, стоит ему только ослушаться. Лишимся работы мы оба.

Тело — чужое, непослушное, налитое свинцом. Голову пригвождает к сундуку, будто на неё давит не гравитация, а вся тяжесть этого нелепого мира.

Горло саднит. В глазах — колючий песок. Сердце ёкает тоскливым предчувствием.

Чёрт! Неужели я заболела?

Паника, острая и холодная, щиплет изнутри.

Как же так? Здесь? Сейчас?

Страх накатывает густой волной, сжимая горло. В моём мире болеть было просто досадно: кругом врачи, аптеки, таблетки.

А здесь?

Этот тощий аптекарь с весами в дрожащих пальцах отмерит мне горсть какой-нибудь пыльной, сомнительной травы?

Нет. Это слово звучит внутри как молитва и как приказ. Болеть здесь НЕЛЬЗЯ. Может, пронесёт? Шепчет слабая, жалкая надежда.

Я поднимаюсь с сундука, и кухня качается, как на волнах. Поправляю платье — мятое, грязное, унизительное. Смены нет. Нет даже лишней нитки. Это постоянный, фоновый стыд: стирать украдкой, сушить тайком, носить вечно слегка влажное.

Вдруг я с болезненной остротой представляю, как погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. По телу пробегают не мурашки, а целая буря — смесь дикого желания и щемящей тоски. Надо просить комнату. С камином и ванной. Нагло? Да. Но я так больше не могу. В доме столько пустых комнат. Обязательно попрошу об этом господина.

Но мысль тут же гаснет, разбиваясь о реальность. Сначала — просто чай. Горячий. Он кажется сейчас единственным спасением, крошечным островком тепла в ледяном море.

После чая — ложное, обманчивое облегчение. Лишь на мгновение.

Выхожу во двор. Рутина: Аид, дрова. Но сегодня каждое действие требует невероятных усилий. Я иду будто по глубокому снегу, который засасывает, не отпускает. Ноги ватные, тяжёлые.

Аид встревожен. Он не просто бродит — он мечется по вольеру, и каждый удар его хвоста о прутья отзывается во мне металлическим стуком тревоги.

Накладываю в миску кашу. Аромат бульона, обычно сводящий с ума, сегодня вызывает лишь тошноту. Проталкиваю миску, и сердце сжимается от нового укола тревоги: лурд игнорирует еду. Он подходит ко мне, и его огромные глаза смотрят с таким бездонным, понимающим беспокойством, что мне снова становится не по себе. Будто он всё видит. Всё понимает. Но не может сказать.

— Ты чего? — голос звучит хрипло. — Обычно набрасываешься, будто тебя год не кормили.

Аид прижимается к прутьям, и в этом движении — такая просьба, такая тоска по ласке, что у меня ком подкатывает к горлу. Я касаюсь холодного металла, и он тут же вжимается в мои пальцы мохнатой, тёплой головой.

— Хороший мальчик, — шепчу ласково. — Самый хороший. Я тебя в обиду не дам. Обязательно откормлю. Кожа да кости одни… и Дию не дам обижать.

Он закрывает глаза, и в этой мгновенной расслабленности есть что-то беззащитное и бесконечно дорогое. Прерываю ласку. Мне нужно идти.

Аид не идёт к еде. Его взгляд, тревожный с застывшим немым вопросом, провожает меня прямо до места хранения дров.

Набираю дрова. Охапка кажется неподъёмной. Меня ведёт в сторону, и я, с немым ужасом, всей спиной прижимаюсь к шершавой стене, цепляясь за поленья. Ладонь сама тянется ко лбу. Он пылает. Дело дрянь. Совсем дрянь.

Нужно сказать Дию. Мысль вызывает горькую, искажённую усмешку. После вчерашнего он, наверное, водой из лужи велит умыться. Если не хуже. Но не сказать нельзя. Я выбила себе свободу не для того, чтобы помереть от простуды.

Путь наверх — это маленькая пытка. Каждая ступенька отзывается стуком в висках. Я стучу в дверь, и звук кажется мне до смешного тихим.

Разрешение войти. Вдыхаю — в комнате пахнет чистотой, хвоей, порядком. На секунду в душе поднимается гордость: это сделала я.

Камин уже горит. Хозяин уже завтракает. Я проспала.

— Доброе утро, господин. Дрова.

Голос звучит неестественно ровно. Кладу поленья. Вижу его краем глаза. Отмечаю, что выглядит он свежо, в белой рубашке, расстёгнутой с небрежной, дразнящей вольностью. Полоска смуглой кожи, тёмные волоски… Взгляд прилипает против воли, и я отдёргиваю его, чувствуя прилив жгучего стыда поверх общего жара. Не смей. Не смей даже смотреть.

— Доброе утро. — его голос режет слух как лёд. — Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Я шумно выдыхаю.

— Прошу прощения. Больше не повторится, — говорю я, и слова эти — пустые, заученные, безжизненные.

Он молча кидает взгляд — уходи. Я выхожу. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком. На меня накатывают эмоции. Ком в горле разрастается до нестерпимого. В голове, ясно и злорадно, звучит тоненький голосок: Благодарности ждала? Ах ты, глупая, глупая…

Я трясу головой, выгоняя из себя разрушительные мысли. Ничего я не ждала. Наоборот, знала, что Дий доложит о том, что я проспала. Я не на особом положении. Всего лишь служанка.

Меня накрывает озноб. Он начинается глубоко внутри, в самой сердцевине костей, и вырывается наружу мелкой, неудержимой дрожью. Руки сами обхватывают плечи, ноги подкашиваются. Нужно добраться до кухни. Мне нужна помощь, и я не буду молчать.

Но до кухни я не дохожу, сворачиваю в коридор, ведущий к двери во внутренний двор. Всё, потому что на улице происходит что-то ужасное. Скулёж, переходящий в вой. Первая мысль, что Аид где-то застрял. Вот дурная башка! Наверно сбежать решил из вольера. Чертыхаюсь на ходу, собственно гладить через прутья — это одно, а столкнуться с ним лицом к лицу… но оставить это просто так не могу. Позову господина, если что.

Открываю дверь и вижу, что лурд стоит у прутьев и неистово воет. Подхожу ближе.

— Что ты, мальчик?

Приседаю на корточки. Осматриваю вольер. Еда съедена. Значит, не заболел.

— О! Аид ты что почувствовал, что я заболела? Волнуешься обо мне?

Внезапно догадываюсь. Его холодный нос тычется в мою горячую ладонь, и в этом жесте — больше понимания и утешения, чем я достойна.

Кажется, я только на миг опускаю веки. Только на миг…

Холодный рассвет застаёт меня на ногах. Ненавижу это время — серое, бесформенное, населённое призраками прошлого.

Но сегодня в комнате пахнет иначе: не пылью и одиночеством, а чистотой, хвоей и свежим бельём. Впервые за долгое время я сплю без снов — тех самых, что заставляют метаться и вскакивать среди ночи с сердцем в горле.

Тишина в спальне звенящая. И в ней я чувствую, как холод подбирается со всех сторон. Камин не растоплен. Слуги спят.

Хмыкаю про себя. Слуги. Больше года старый слуга и я жили одни, пока в этот затхлый мирок не ворвалась она. Дерзкая служанка. Ведёт себя как госпожа, отдаёт приказы.

Вспоминаю руки в бока, властный тон:

— Будете, обязательно будете. В чистом теле — здоровый дух. Так что раздевайтесь и марш в ванную. Дий, помоги господину.

И самое нелепое — мы подчинились. Оба.

Лежу, пока в коридоре не раздаются шаркающие шаги. Старик бесшумно входит, складывает у камина дрова и также тихо исчезает.

Поднимаюсь с постели. Знаю, что дело не в холоде, дело во мне, но всё равно подхожу к камину. Жду тепла, которого нет.