— Ты становишься опасным тактиком, Эля, — наконец говорит он, и в голосе звучит лёгкая, усталая усмешка.

— Я становлюсь тем, кто должен думать не только о своём сердце, — отвечаю я, и комок в горле, наконец, рассасывается, сменяясь странным, горьким спокойствием. — Особенно когда это сердце стало… слишком важной мишенью.

Он кивает, один раз, коротко. Принято.

Делаю шаг назад к двери, но Рейган не даёт мне уйти, не позволив утонуть в его объятьях.

— Это мы можем позволить, даже по всем правилам ты не находилась в моих личных покоях дольше, чем положено.

Шепчет мне на ухо, и я покрываюсь приятными мурашками.

— Доброй ночи, господин.

— Доброй ночи, Эля. И наедине можешь звать меня Рейган.

Я отвечаю кивком, не доверяя своему голосу, боюсь, запищу от восторга, итак, на губах снова появилась улыбка. Потом поворачиваюсь и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

В пустом, тёмном коридоре я прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза и касаюсь кончиками пальцев своих губ, на которых ещё «цветёт» улыбка.

Его последние слова — «можешь звать меня Рейган» — горят во мне тихим, неугасимым угольком где-то глубоко внутри согревая.

Собираюсь спуститься вниз, в свой мир запахов еды и приглушённого звона посуды. В свой статус, свою роль. Поужинать на кухне — как и подобает служанке. Как я сама только что настояла.

И тут слышу голос.

Не просто голос Миранды — её привычный, сладкий, как патока, и острый, как отравленная булавка, тембр. Сейчас он звучит иначе. Приглушённо, торопливо, с холодной, металлической ноткой самого что ни на есть непритворного напряжения. Это не игра. Это паника, зажатая в кулак.

С кем это она? Сама с собой?

Ледяной червяк нехорошего предчувствия проскальзывает по позвоночнику. Я замираю, перестаю дышать, делаю шаг к её двери и… припадаю ухом к прохладному дереву. Сердце тут же начинает глухо колотиться где-то в горле. Кто сказал, что подслушивать плохо?

Из-под двери доносятся обрывки: «…точно, Эвелин отнесла ему ужин, и он пригласил её… так что можно говорить спокойно…»

Кровь мгновенно приливает к лицу, а потом отливает, оставляя ледяную пустоту. Они следят. Каждый мой шаг. Моя вечерняя «миссия» была известна, пока я ещё поднималась по лестнице. Я сжимаю челюсти так, что сводит скулы, чтобы не выдохнуть ни звука. Воровато оглядываюсь — коридор пуст, лишь пляшут тревожные тени от свечей. Только бы сейчас не вышла кто-то из прислуги.

И тут — другой голос. Мужской. Низкий, без эмоций, будто кто-то диктуют приговор. «…не понимаю, почему ещё до сих пор…»

Часть фразы тонет во внезапном, яростном лае Аида с первого этажа. Чёртов пёс! Лурд решил облаять кого-то именно сейчас, когда от каждого слова зависит всё! Я бессильно стискиваю кулаки.

Голос Миранды, уже с оттенком оправдания: «…я из кожи вон лезу, думала, что приеду к умирающему, но он полон сил… и он защищает её, так просто не подобраться…»

Сердце в груди делает дикий, болезненный кульбит и замирает, а потом начинает биться с такой неистовой силой, что его стук, кажется, эхом разносится по всему тёмному коридору. Предчувствие, острое и леденящее, впивается в тело тысячами игл. Я чувствую каждое слово физически — как будто они не звучат, а проходят сквозь меня, оставляя на внутренностях синяки.

Неужели… обо мне? Неужели она связалась с Дэмианом?

Мысль обжигает, как раскалённое железо. Колени вдруг становятся ватными, предательски подкашиваются. На секунду меня парализует животный, пожирающий всё страх. Но нет… это не его голос. Слишком безлично.

Вновь впиваюсь ухом в дверь.

Мужской голос, с лёгкой, но чудовищной угрозой: «…меня не волнует, как вы будете добиваться этого. Мне нужен результат. У меня не так много времени. Не забывайте, что вас ждёт в случае провала…»

И ответ Миранды, вдруг потерявший всю сладость, ставший плоским и безжизненным: «…я… поняла…»

Господи! Значит, она не просто злобная бывшая жена. Она пешка. У кого-то над ней есть власть, рычаг, страх. Её «спасение» от каторги было не милостью, а сделкой. И её задача здесь — не месть, а… результат. Какой?

Тишина за дверью становится звенящей. Сеанс связи окончен. Слышно, как шуршат её юбки — она идёт. Сейчас выйдет. И увидит меня, прилипшую к её двери, с лицом, полным ужаса и догадок.

И в этот миг что-то в щёлке. Железный стержень, знакомый по прошлой, нелёгкой жизни. А с какой, собственно, стати?

Я — не юная, запуганная Эвелин. Я женщина, прошедшая через ад развода, борьбы за себя, через смерть и второе рождение в этом безумном мире. Да, Миранда имеет опыт в салонных интригах. Но я имею опыт выживания. Настоящего. Без правил и реверансов.

Страх отступает не потому, что его нет. А потому что его вытесняет холодная, ясная ярость. Ярость на себя за эту минуту слабости. Ярость на всех, кто считает меня мишенью.

Поэтому я…

…не отскакиваю от двери.

Наоборот, я выпрямляюсь, отряхиваю складки своего простого платья. Делаю глубокий, ровный вдох. И, прежде чем из-за двери может раздаться звук поворачивающейся ручки, я сама поднимаю руку и решительно стучу.

Три чётких, громких удара. Неробких, неслужебных. А таких, что эхо катится по пустому коридору. У меня нет плана. Есть только одно оружие — неожиданность. И решимость посмотреть в глаза той, кто только что говорила о моём «устранении». Прямо сейчас.

Миранда не открывает дверь целую вечность — должно быть, пару долгих минут. Моё терпение лопается, и я уже собираюсь толкнуть дверь плечом. Чёрт возьми, я так взбешена, что рука сама заносится для нового удара — тяжёлого, предупреждающего.

И тут дверь внезапно отворяется. Бывшая жена генерала кривит губы в привычной презрительной усмешке, но в дрожащем свете свечей я отчётливо вижу: её щёки влажные.

Неужели плакала? Не думала, что такие, как она, вообще на это способны. А значит… Значит, ей по-настоящему страшно. Она наконец-то осознала, во что ввязалась. С Дэмианом шутки плохи. Он ничего не спустит и не отпустит — это я знаю твёрдо. Тяжело вздыхаю.

— Чего тебе? — бросает она сквозь зубы, и в этом «чего» — целый океан брезгливости.

Ответом служит мой решительный шаг вперёд. Я буквально вжимаю её в комнату, пяткой с размаху захлопываю дверь. Та с грохотом захлопывается, наглухо отрезая Миранду от внешнего мира. Теперь она наедине со мной.

Я впервые в её покоях, и здесь откровенно грязно. Сквозь толстый слой пыли протоптана тропинка от кровати до камина, от которого веет ледяным дыханием — руки коченеют моментально. Посередине комнаты зияет разинутым ртом полупустой чемодан. Вокруг валяются вещи — красивые, дорогие, брошенные как придётся.

Да и сама Миранда утратила весь свой лоск. Передо мной — замученная, перепачканная женщина. Но расслабляться нельзя: загнанный в угол зверь всегда опаснее.

Она тяжело, прерывисто дышит, совершенно дезориентирована, а в её широко раскрытых глазах всё ещё плещется немой, животный ужас.

Подхожу вплотную и хватаю её за запястье. Миранда дёргается, пытаясь вырваться, но ей не совладать со мной. Да, я меньше и худее, но каждую мышцу закалила тяжёлая жизнь.

— Отпусти! — рявкает она, но это слабо, безнадёжно.

— Я могу прямо сейчас оттащить тебя к господину Меранту и выложить всё, что слышала. Но… — обрываю себя, наблюдая, как на её красивом лице проступает ярость. Мне не страшно. Теперь мне не страшно совсем.

— Ты совсем зарвалась? Думаешь, раз спишь с ним, то можешь указывать? Подслушивала! — шипит она, точно ядовитая змея, впиваясь в меня взглядом. Мне просто смешно.

— Миранда, ты же не дура. Уже поняла, с кем связалась? Он сломает тебе шею быстрее, чем ты успеешь пискнуть. Он не человек! И вовсе не факт, что сдержит слово, данное тебе. Ведь и мне он когда-то клялся любить и оберегать.

Резко дёргаю её за руку, и Миранда сдавленно вскрикивает. Её губы бессильно шевелятся в беззвучном шёпоте, грудь ходит ходуном от панических вздохов. Я не знала наверняка, голос-то был другим… но попала точно в цель.