Я притягиваю её ближе, чувствуя каждую дрожь, что пробегает по хрупкому телу под моими ладонями.

И в этот миг до меня доходит ошеломляюще простая истина: эта девушка, своим страхом и своей преданностью, только что вырвала у тьмы кусок меня самого.

Того, кто ещё способен чувствовать благодарность.

Нежность.

И это чувство — горячее, острее. Оно пересиливает вечную горечь, прожигает стену подозрительности. Я снова дышу. И хочу жить.

Когда мы, наконец, разъединяемся, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

В них ещё штормит испуг и смятение, но уже пробивается, робко пульсируя, первый лучик какого-то нового, ослепительного чувства.

Мягко притянув Элю, я прижимаю её голову к своему плечу, погружаясь пальцами в прохладный шёлк волос.

— Штандарт… — мой голос садится, звучит глухо, пробиваясь сквозь ком в горле, — его и правда пора было менять. Ты была права, Эля. Спасибо. Но теперь ты должна рассказать мне всё. Каждое слово.

Она судорожно закусывает нижнюю губу, припухшую от поцелуя, и прячет взгляд.

Внутри всё рвётся снов поцеловать её, но я сжимаю челюсть, беру себя в руки.

Веду к камину. Усаживаю в своё глубокое кресло, а сам опускаюсь на стул перед ней, не выпуская её хрупкой, всё ещё дрожащей ладони.

— Я… я шла за продуктами и подслушала их сборище на улице. Ваших соседей, — её голос тихий, сорванный. — Они говорили о королевском конкурсе. О лучшем украшении дома и территории.

Эля снова вздрагивает, телом переживая тот ужас. А у меня в груди уже оседает тяжёлая догадка. Мой дом — новее многих, но мрачный и заброшенный — бельмо на глазу у этой пафосной улицы.

— Они хотят подать прошение королю! Объявить вас не в своём уме! Чтобы упрятать в лечебницу, а Аида… — на её ресницах набухают и скатываются слезинки, — кто-то крикнул, что его пристрелят, как бешеную собаку. Я так ужасно испугалась… и совершила эту глупость. Потратила ваши деньги без спроса…

М-да-а-а…

Вспоминается визит Генриетты, жены графа Паннема, в прошлом году. Она тогда шипела, как разъярённая кошка, о том, что я позорю улицу. А я… я тогда просто пытался выжить. Один. Оставленный всеми. Слуг распустил, с женой развёлся. Мне было не до дурацких конкурсов и веселья.

А они всё это время отравляли друг друга злобой. И теперь сплелись в единый змеиный клубок, чтобы нанести удар.

— Эля, — вдруг голос мой звучит неожиданно спокойно даже для меня самого. — Какие в этом году цвета праздника?

Она смотрит на меня совершенно потерянно, не понимая, зачем этот вопрос. Её глаза становятся огромными.

— Красный и зелёный, — вырывается у неё шёпотом.

И я вижу, как в её затуманенном взгляде проскальзывает первая, едва уловимая искорка не надежды — дерзкого вызова.

Да, девочка. Ты всё чувствуешь правильно.

— Отлично, — углы моих губ сами собой ползут вверх, впервые за год рождая не кривую усмешку, а намерение. — Значит, будет у них самый украшенный дом.

Я поднимаюсь, не отпуская её руки.

— Завтра мы едем в город. Очень рано. Нам нужно успеть в несколько мест: разобраться, наконец, с проклятым приписным свидетельством Миранды, нанять самых быстрых и умелых людей и… смести с полок все украшения. Всё до единого. Красные и зелёные.

При воспоминании о поцелуе с господином мои щёки обжигает румянец.

В экипаже мы с ним вдвоём и это волнует меня гораздо больше, чем слова, что были произнесены вчера вечером.

Стараюсь не смотреть на Рейгана, но наши колени изредка соприкасаются, и каждый раз меня будто прошибает молния.

Чтобы как-то абстрагироваться и не выглядеть поплывшей на волнах влюблённости глупышкой, вспоминаю вчерашний вечер.

Слова господина шокировали и обрадовали меня.

Он решил выиграть бой на территории врага.

Не бороться за свой устоявшийся быт, где нет места праздному украшательству, а скупить лучшие украшения и нарядить дом, так, чтобы у соседей глаза на лоб вылезли.

Сумасшедший? Выкусите!

Как же я вчера обрадовалась, что не смогла сдержаться, и обняла мужчину.

Женщинам в этом мире нельзя вот так проявлять чувства, нормы морали говорят, что даже замужем женщина обязана быть сдержанной в своих чувствах.

Смешно, но здесь, чтобы взять собственного мужа под локоть, нужна причина: защита или поставить на место конкурентку, мол, это моё.

Губы против воли расплываются в улыбке.

Я явно не вписываюсь в здешнее моральное общество.

Например, сегодня в магазине взяла Рейгана за руку и подвела к шкафу со стеклянными дверцами, дабы показать золотые звёзды, что принято было развешивать во дворе на деревьях.

В магазине тут же стало тихо.

Несколько дам ахнули в голос и тут же принялись обмахивать себя веерами, будто вот-вот лишатся чувств. Персонал сжал губы в нитку, а Рейган тихо шепнул мне, что теперь про нас будут говорить, как о влюблённых.

Боже!

Как он на меня посмотрел в эту самую минуту!

Будто ждал встречи со мной сотни лет и наконец я перед ним.

Нужная.

Важная.

Желанная.

Смутившись, я буркнула, что я просто неотёсанная деревенщина, которая не знает всех этих столичных штучек, но Рейган снова та-а-а-к на меня посмотрел, словно душу вынул, под микроскопом изучил и вложил обратно с вердиктом «лгунья».

— Украшения нам доставят ближе к обеду, заявление на срочный наём персонала вы подали.

Говорю, и Рейган на каждое слово кивает головой.

— Осталась судебная канцелярия.

Киваю, а сама втайне ещё раз любуюсь драконом.

Сегодня на господине военный мундир с наградами и дорогое пальто, а в начищенные ботинки можно смотреться, как в зеркало.

Волосы пышными волнами касаются плеч, а шрам нисколько не пугает, наоборот, придаёт мужественности.

Я готова простонать в голос оттого, что со мной происходит.

Мой рациональный ум разбился о влюблённость в этого мужчину.

Закусываю щеку изнутри, вспоминая вчерашний ужин.

Мы сидели рядом, дышали одним воздухом, а мои губы всё ещё горели от поцелуя.

Всё было вкусно и прекрасно, пока не вышло так, что я осталась с Мирандой наедине.

Я думала, что она ушла, но, видимо, змея ждала удобного случая.

— Забавно, наверно, влюбится в того, кто тебе не ровня.

Я молчала, не желая портить себе настроение.

Но Миранда не из тех, кто теряет интерес, если не продолжать беседу.

— Молчишь? А что тебе сказать? Влюбилась. Со всеми бывает. Видела, как на него смотришь. Когда-то и я была такой. Ослеплённой любовью к этому дракону. Мне говорили, пытались переубедить, что я буду вечно ждать его из походов, что я должна проживать жизнь иначе, но… я не слушала никого. И что я получила в итоге? Разбитое сердце. Это и тебя ждёт. Он руина. Ему осталось жить недолго. А знаешь, что делают руины, когда рушатся? Они хоронят под собой тех, кто решил там спрятаться. На твоём месте…

— Вы не на моём месте. И хватит об этом. Ваши умозаключения меня не интересуют.

Пальцы начинают мелко дрожать, только от одного воспоминания.

Каждое её слово отравлено, проникая в душу, оно рождает сомнения.

Но стоит мне посмотреть на генерала, как любой страх тает, а тревоги отступают.

Ведь я вижу в его глазах то же чувство, что и в моих.

В здании судебной канцелярии мы проводим ещё пару часов.

Бюрократия что б её.

А когда господин заходит в кабинет, я остаюсь в коридоре ждать.

Минуты тянутся, как резиновые, но я вижу лорда Деверо.

Как же я рада его видеть! Радостно машу ему рукой.

На лице дракона появляется улыбка.

— Эвелин, что за чудесная встреча. Я получил твоё письмо. Рад, что ты нашла работу.

— Всё благодаря вам. Никогда не забуду вашу доброту. Я тепло улыбаюсь дракону.

— Что ты здесь делаешь?

Не вижу смысла скрывать и рассказываю, на кого работаю, а также ситуацию с бывшей женой Рейгана. Лорд слушает и кивает головой.