Я снова на грани сна, когда слышу, как пододвигается стул. Ножки слегка скрипят, когда хозяин садится на него. Я не вижу его, но кожей чувствую его присутствие в комнате. Напряжение, холодное внимание. Я замираю, притворяясь спящей глубже, чем есть на самом деле. Позор жжёт меня изнутри ярче лихорадки. Он видел меня такой… беспомощной, жалкой, валяющейся в грязи. Вся моя дерзость, весь натянутый каркас независимости рассыпались в прах.

— Поставь здесь и иди.

Его голос тихий, но абсолютный. В нём — приказ. Шаркающие шаги Дия отступают.

Тишина. Глубокая, густая. Её нарушает только моё прерывистое дыхание. Он не уходит. Он сидит. Наблюдает? Контролирует? Мысль о его взгляде, скользящем по моему лицу, по контурам тела под грубым одеялом, заставляет внутренне съёжиться. Зачем он здесь? Из долга? Из-за раздражения, что его порядок нарушен?

— Нужно выпить отвар. Он остыл.

Голос сухой, констатирующий факт. Я вздрагиваю. Он знает. Знает, что я в сознании.

— Я знаю, ты слышишь. Открывать глаза не обязательно.

Рука — твёрдая, уверенная — подхватывает меня под шею, приподнимает. Я нахожу в себе силы приоткрыть веки. Мир плывёт, застилается влажной пеленой. Вот и дно. Ниже некуда.

К губам прикасается тёплый ободок чашки. Первый глоток. Горько, противно, пахнет землёй и кореньями. Сразу давит кашель, тело сотрясает спазм.

— Пей.

Он не проявляет нетерпения, просто ждёт. Делаю второй глоток, борясь с тошнотой. Третий. Понимаю — иначе не поправлюсь. Выпиваю до дна.

От усилий покрываюсь липкой испариной. Веки сами падают, как у куклы из детства — положил, и глаза закрылись. Я сейчас — та самая кукла.

Туман снова накатывает, но уже не такой густой. И сквозь него пробивается новый звук. Негромкий, размеренный. Шорох переворачиваемой страницы. Он… читает? Сидит тут и читает, пока я брежу?

Этот простой, бытовой звук обезоруживает сильнее крика. В нём — пугающая нормальность. Я уже не просто служанка, умирающая в углу. Я стала чем-то, что требует его присутствия. Это не укладывается в голове. В этом жестоком мире, где муж может сделать жену рабыней, я попала в дом к самому человечному из драконов.

Жар начинает отступать. Не сразу, а волнами. С каждой отлившей волной я становлюсь более реальной, более «здесь», и более уязвимой. Лежу, притворяясь спящей, и слушаю, как он переворачивает страницы. Этот звук становится якорем. Границей между бредом и реальностью.

И сквозь слабость, сквозь стыд, прокрадывается странное, тихое чувство. Я не одна. Обо мне заботятся.

Но я боюсь думать об этом. Боюсь надеяться. Боюсь открыть глаза и увидеть в его взгляде ту же привычную ледяную оценку.

Поэтому я просто лежу. Дышу. И слушаю шорох страниц в тишине, которую он собственноручно создал и поддерживает. Это моя новая, хрупкая реальность. И пока она длится — мне не так страшно. Когда приходит лекарь, мне уже немного лучше. Жар отступил под натиском горького отвара, но слабость осталась — тягучая, всепроникающая, вымывающая из костей всякую твердь.

Лекарь — мужчина грузный, тяжело дышит, раскладывая инструменты на краю стола. Его осмотр методичен и беспристрастно-унизителен: холодные пальцы на запястье, требование освободить плечи для прослушивания лёгких, металлическая ложка, заглядывающая в горло. Мне противно. Мне стыдно. Потому что они оба — и Дий, и хозяин — стоят у входа и смотрят. Не отворачиваются. Их внимание — физическое давление на мою оголённую кожу.

Лекарь обтирает лоб платком, поправляет очки на переносице.

— Не извольте тревожиться, господин Мерант, — говорит он, и голос его жирный, успокаивающий. — Болезнь, несомненно, лёгочная, но не из смертельных.

Господин Мерант едва заметно вздрагивает уголком губ, будто от прикосновения чего-то скользкого. Наверно, ему не нравится, когда произносят его фамилию, а может, не хочет, чтобы я знала. Но я уже знаю и не обращаю на это внимание.

— Пропишите необходимое лечение, — отрезает он, и в голосе — сталь.

Лекарь мягко постанывает, перекладывая весы в чемодане. Его глаза, маленькие и блестящие за стёклами, скользят по моему лицу, по грубому одеялу, по босым ногам. В них — быстрый, профессиональный расчёт.

— Лечение, разумеется, есть, — начинает он осторожно. — Солодка, мать-и-мачеха. Но потребуется, и кое-что посерьёзнее. Мазь. Я делаю её под заказ, потому что её ингредиенты невероятно дороги. — Он делает паузу, полную красноречивого сочувствия, обращённого не ко мне, а к хозяину. — Боюсь, господин, положение вашей служанки… не позволит ей такое позволить.

Воздух на кухне застывает. Дий тихо кряхтит, переводя взгляд с лекаря на хозяина. Его беспокойство колет мне кожу, как иголками.

Я сжимаю кулаки под одеялом до хруста в костяшках. Из самой глубины, откуда-то из-под рёбер, поднимается кипящая, удушающая волна злости. Прогнивший мир. Прогнившие люди. Генерал платит своим слугам щедро. Неужели какая-то мазь может стоить больше моего месячного жалования? Что в неё добавили, пыльцу фей? Или, прости господи, какашки единорога? Полный бред.

Ясным, холодным, умом пересчитываю цифры. Из жалования уже вычтут вызов лекаря. Значит, придётся искать подработку. Сжаться, экономить, но нельзя сдаваться. Нужно встать. Здоровье дороже всего. А раз заболела — это испытание. Ещё одно чёртово испытание.

Тяжёлый, сдавленный вздох срывается с губ. Испытания. Испытания. Когда же этот мир устанет меня испытывать? Когда поймёт, что я не его жертва?

Перевожу взгляд на генерала. Он замер, как изваяние. Лицо — непроницаемая маска. Но я вижу! Вижу, как сжаты челюсти, как напряжены скулы. Он смотрит не на лекаря. Он смотрит прямо на меня. И в его взгляде нет ни раздражения, ни привычной ледяной аналитики. Там — мгновенная, хищная оценка всей этой сцены. Меня в этой сцене. И того, что только что прозвучало.

Он молчит. А его молчание давит на уши, на виски, тяжелее любого крика.

— Я ясно выразился. Пропишите необходимое лечение.

Наконец, говорит генерал, и его голос рубит воздух как сталь. Дракон смотрит на лекаря с таким безразличным презрением, что у меня сжимается желудок от жалости к эскулапу.

— Господин Мерант… — лекарь начинает и замирает, бледнея на глазах.

С моего ракурса видно, как тёмно-серые глаза мужчины чернеют, становясь бездонными, как на его шее резко, в такт пульсу, дёргается жилка.

Лекарь кивает, как марионетка, хватает бумагу и карандаш и начинает царапать рецепт. Мысленно хватаюсь за каждое слово.

Это на земле любое лекарство можно купить в аптеке, но не в этом странном мире. Часть нужно купить у аптекаря, часть лекарь даст сейчас, а вот за той самой чудодейственной мазью придётся сходить вечером… Дию.

Вижу, как старый слуга тяжело вздыхает, как его немытые космы падают на лицо, когда он отводит взгляд. Виноватый комок подкатывает к горлу. Досталось же ему из-за меня. Та ужасная сцена, за которой я застала его, понемногу стирается из головы.

— Господин Ме… кхм-кхм, кому выставлять счёт?

В комнате замирает всё. Воздух, время, даже пламя в печке будто застывает, ожидая приговора. Но…

Рейган молча достаёт из кармана кольцо и кладёт его на стол. Лекарь хватает его, сжимая в пальцах, и выписывает счёт. Я не вижу суммы — для этого нужно встать, а тело не слушается, будто налитое свинцом. Один экземпляр он кладёт к себе в саквояж, а второй отдаёт хозяину дома.

Сердце колотится: оставь на столе, оставь! Я отдам всё до последней монеты! Но дракон медленно подходит к печке и бросает бумагу в огонь.

Пламя жадно пожирает её, оставляя лишь пепел. Зачем? Зачем такие траты?

— Позвольте дать указания, — торопливо продолжает лекарь. — Больной нужно тёплое помещение, а когда спадёт жар — горячая ванна с отваром трав, что я оставлю. Три дня подряд.

Внутри что-то ёкает и замирает, а потом взрывается тихим восторгом. Ванна. Горячая. С травами! Мягкая постель! Мечта, которую не смела думать вслух. Но я всего лишь служанка. Радость тут же гаснет, придавленная реальностью.