А что, если я здесь не случайно? Что, если это не ошибка, а… начало чего-то большего, чего я пока не понимаю?

Тележка мерно постукивает по брусчатке, и этот звук меня успокаивает. Пока Дий болеет, я работаю за двоих, и возможность сходить в город за продуктами кажется мне настоящей передышкой.

Конечно, Дий сначала ворчал и пытался помогать, но я оградила его от тяжёлой работы. Не хватало ещё, чтобы боль снова вернулась.

Окунувшись в домашнюю рутину, я каждый день удивляюсь: как он, в его-то годы, справляется с этой каторгой?

Я едва успеваю. Задыхаюсь между готовкой завтрака, обеда и ужина, и в постоянной панике, что камин господина потухнет — ведь днём он должен гореть постоянно, — а Аид смотрит на меня голодными, преданными глазами, требуя кормёжку. К вечеру я как выжатый лимон, и желаю только одного: лечь, чтобы, наконец, отдохнула спина.

Но одна моя маленькая победа всё же случилась! Господин разрешил тратить на продукты для Аида сколько нужно. Я до сих пор с тёплой улыбкой вспоминаю, как принесла первую сумку продуктов, целиком для собаки, и пошутила, что теперь мы, слуги, доедаем за ней.

Конечно, это неправда. Живём мы скромно, порой зябко, но в наших тарелках всегда простая, но вкусная еда. И за это я благодарна.

По дороге решаю забежать к лорду Деверо. Хочу, чтобы он знал, что я жива и у меня всё хорошо. Но его нет. Грусть разочарования щемит в груди, когда помощница предлагает оставить записку.

Пишу коротко, но каждое слово вывожу с облегчением: «Я нашла работу. Рабство мне не грозит. Спасибо вам за всё. Эвелин».

Смотрю, как помощница убирает мою записку в папку с письмами, с лёгкой досадой. Хотелось бы поблагодарить его лично, но ждать я не могу.

Потом бегу на рынок, тороплюсь, боясь опоздать к обеду. Перебегаю дорогу, машинально оглядываюсь — и тут мою тележку резко вырывают из рук!

Испуганный вскрик застревает в горле, потому что чья-то железная хватка впивается в шиворот и тащит, тащит так, что носки ботинок царапают землю.

— Пустите! Я буду кричать! А-а-м-м… — мне грубо, до боли зажимают рот, и через мгновение меня, беспомощную, впихивают в тёмную карету.

От страха перехватывает дыхание. Я совершенно дезориентирована и не могу даже собраться с мыслями.

— Браво, Эвелин. Ты заставила меня за тобой побегать.

Этот голос… голос бывшего мужа… Он пронзает меня, как лезвие, и я замираю, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Что молчишь? Глазёнками хлопаешь? Думала, получится сбежать? — его слова шипят как змеи.

И тут во мне что-то щёлкает. Что я, в самом деле, трушу? Он же не убьёт меня здесь. Я явно нужна ему живая, раз он так отчаянно хочет сделать меня рабыней.

— Я и не сбега́ла и даже не пряталась. Я работу нашла. Через год верну тебе все сто тысяч, как и полагается.

Дэмиан резко наклоняется, и его глаза вспыхивают алым адским пламенем. Я вижу, как на его шее дёргается жилка, и мне становится сладостно-страшно, что я вывела его из себя.

— Да? — он шипит, сдерживая ярость. — И у кого же?

— В столице ещё есть люди, которым ты не указ! — выпаливаю я с внезапной дерзостью. — Так что прости, мне пора.

Он лишь хмыкает, и в этот миг дверца кареты открывается, и ему в руки кладут папку. Он лениво листает её, и его бровь ползёт вверх с таким презрительным интересом, что мне до тошноты хочется увидеть, что там.

— Глупая Эви, — он качает головой, а потом захлопывает папку. Я вздрагиваю от звука, как от удара. — Я думал, ты поумнела.

Внутренняя уверенность и решимость сменяются страхом, но я изо всех сил стараюсь выглядеть невозмутимой. Дэмиан просто пытается меня запугать.

— Что молчишь? Язык проглотила? Ну, рассказывай, как тебе работается у калеки, который вот-вот отправится к драконьим богам?

Не успеваю сориентироваться, как он продолжает.

— Рейган Аврелий Мерант. Генерал. Забытый герой, — он выговаривает это с таким ядовитым, сладким презрением, что меня от его слов тошнит. — Его дракон покинул его после страшных ран, нанесённых зачарованным оружием. Он ходячий труп.

Каждое его слово как удар ножом. Больно. Р. А. М. Конечно, я слышала о нём. Никогда не видела, но кто не знает героя, спасшего Север?

И выходит, я устроилась на работу не просто к человеку со странностями, а к генералу, герою, чьё имя раньше внушало лишь трепет и поклонение. А теперь…

От этой мысли на глаза наворачиваются слёзы жалости и гнева. Забыть его… как такое возможно?

— Пройдёт немного времени, и он станет просто массой, которая может только мычать и ходить под себя. Б-р-р… Даже при моём глубоком неуважении я никому не пожелал бы такой кончины. Уж лучше было бы сразу сброситься с утёса, но он поступил как трус: отвернулся от близких, развёлся с женой, оставив бедняжку ни с чем, заперся в особняке. Всё ещё думаешь, что идея устроиться к нему служанкой была хорошей? — Дэмиан смакует, глядя, как я бледнею.

— Лучше быть служанкой калеки, чем твоей рабыней, — говорю я, а меня бьёт крупная дрожь.

— Он сдохнет, и ты окажешься на улице. Закон суров. И тогда ты вернёшься ко мне. И от твоего выбора зависит, будешь ли ты спать в тёплой постели или в колодках, которые превратят каждый твой шаг в ад.

Он описывает моё будущее с таким сладострастием, что по коже бегут мурашки. Но вдруг я вспоминаю жест моего господина — властный, отсекающий. И я, к своему удивлению, взмахиваю рукой точно так же.

— Довольно! — мой голос звенит от неожиданной силы. — Его жизнь в руках богов, а не в твоих грязных фантазиях! Я не позволю тебе оскорблять его. Всё.

Я дёргаю ручку, дверца открывается. Громила снаружи заглядывает внутрь, но, получив молчаливый приказ хозяина, отступает. Я выхожу, выпрямив спину, не оборачиваясь, гордая и надломленная услышанным.

— Ты пожалеешь.

Его слова преследуют меня, но я не оглядываюсь. Только заворачиваю за угол — и силы покидают меня. Ноги подкашиваются, в глазах темнеет от страха, а живот скручивает такой спазм, что хочется сжаться в комок на холодной земле.

С рывком, почти падая, хватаю свою дурацкую тележку и пулей несусь домой, с ужасом понимая, что забыла купить всё, за чем шла. И в голове стучит одна мысль, пронзительная и ясная: «Он даже имени своего не назвал… Понимал, что его забыли…»

Слёзы струятся по щекам, и я их даже не смахиваю.

Врываюсь в холл, бросаю тележку с грохотом и влетаю на кухню. Дий режет морковь, но, увидев моё перекошенное, заплаканное лицо, бросает нож.

— Боги праведные! Эля, да на тебе лица нет! За тобой гнались? Где продукты?

— Не в продуктах дело, Дий, — мой голос срывается. — Кое-что… кое-что похуже. Намного.

Я падаю на стул напротив него, хватаю его руку и смотрю прямо в глаза, полная отчаянной решимости.

— Я всё знаю, Дий. Всё. Так скажи же мне сейчас, честно… Ему можно хоть как-то помочь?

Мои ладони до сих пор хранят тепло её тела, обмякшего в обмороке при виде лурда. Просто невероятно. Она дала ему имя. Монстру, способному перегрызть глотку одним махом. Она. Дала. Ему. Имя.

Это одновременно смешно и тревожно.

Я часто слышу, как она тихо напевает что-то, нося дрова для камина.

Резко трясу головой, прогоняя наваждение.

Ёжусь. Холод снова пробирает до костей. Пожалуй, остаётся только залезть в камин целиком, но я знаю — это не поможет. Холод стал моим постоянным спутником. Без дракона я — калека, доживающий последние мгновения. Тело разрушается на глазах. С каждым днём двигаться всё труднее.

Усмехаюсь. А ведь на днях, стоило мне увидеть, как лурд выбрался из вольера и, припав к земле, крадётся к ничего не подозревающей служанке, я в один миг оказался на заднем дворе — забыв о колене, которое почти не гнётся.

Нет! Нельзя позволять себе очаровываться этой жизнью, что струится из неё, словно из родника. Мой удел — забвение. И смерть. Я принимаю это. Как воин.