— И позвольте полюбопытствовать… Столь щедрые господа — редкость. Обычно прислуга платит сама…

Фраза повисает, ядовитая и неуместная. Я вижу, как жевалки на скулах дракона ходят ходуном, но он отвечает, и голос его тихий, ровный и оттого ещё страшнее:

— Каждый человек, живущий в моём доме, находится под моей ответственностью. Неважно кто он. Этого достаточно, чтобы удовлетворить ваше любопытство и любопытство тех людей, что спрашивают об этом?

Лекарь вспыхивает, как маков цвет. О, да я и не подумала! Сплетни. Генерал живёт затворником. Людям, конечно же, невыносимо интересно, что здесь творится.

Лекарь исчезает с прытью затравленного зайца, и в кухне внезапно становится тихо и пусто, остаёмся только мы двое. Давит тишина.

— Господин, простите… я не знаю, как это вышло…

Он взмахивает рукой, отсекая моё бормотание.

— Ты не виновата. Хватит.

— Я хочу знать, сколько стоило лечение. Я… я всё верну.

И тут на его лице появляется улыбка. Настоящая. Она меня обезоруживает, сбивает с толку, потому что впервые я вижу, как его глаза смеются, а в уголках губ ложатся лучики морщинок.

— Ты женщина. А уже потом — служанка в моём доме. А с женщин я денег не беру.

Говорит это простым, констатирующим тоном, будто объявляет погоду. А у меня внутри всё сжимается в тугой, горячий клубок из благодарности, стыда и какого-то нового, незнакомого чувства, от которого горят щёки.

Возвращается Дий, и генерал бросает ему, не глядя на меня:

— Подготовь для неё розовую комнату.

Дий замирает на месте. Его серые глаза выражают не просто удивление — настоящий, немой шок.

— В-вы уверены, господин?

Генерал смотрит на меня так, будто хочет прочитать мои мысли, а они, как испуганные птицы, разлетаются кто куда при виде хищника.

Не выдерживаю его прямого, пронзающего взгляда, опускаю глаза на свои пальцы, белеющие на комканом одеяле.

Для меня «розовая комната» — не более чем красивое название.

В богатых домах так принято: называть комнаты по цвету, который там превалирует. В бывшем доме Эвелин была сиреневая гостиная и бордовый кабинет.

Ничего необычного. Кроме… реакции Дия и самого дракона.

Он вдруг нервно смаргивает и бросает на Дия взгляд, будто тот сморозил несусветную глупость.

— Это всего лишь комната.

Но в этой скучной фразе прячется что-то личное, бережное, почти нежное.

Я чувствую это нутром.

И тут меня осеняет, как удар молнии: а что если это комната его бывшей жены?

Той, с которой он развёлся?

Поджимаю губы в белую ниточку, чтобы не выдать ни звуком свою дерзкую догадку.

В конце концов, эта женщина давно покинула дом, и если генерал решил отдать её комнату служанке, то…

Спотыкаюсь о свою же мысль, ощущая, как щёки вспыхивают предательским жаром.

Хочется закрыть уши ладонями, чтобы не слышать этот слащавый внутренний голосок, что сулит появление бабочек в животе и идиотскую улыбку во всё лицо.

Но нет.

Прагматичный ум женщины, которая не раз обжигалась, сурово одёргивает: в его действиях нет ничего романтичного.

Возможно, здесь есть ванная, а в других — нет. Возможно, здесь есть камин.

Слащавый голосок язвительно пищит, что я просто обманываю себя, а гормональная система молодого тела взвивается в ответ и бьёт по вискам розовой, сладкой ватой, застилая разум.

— Благодарю вас, генерал. Я постараюсь побыстрее выздороветь.

Слова вылетают механически, уже в спину уходящей грозной тени.

Он лишь на миг останавливается в дверях, слегка повернув голову, и кивает — твёрдый, отточенный жест, не оставляющий места для вопросов.

Дий привычно ворчит, собирает склянки и порошки со стола.

— Давай я, — забираю у него свои лекарства. — Комната не убрана?

Спрашиваю осторожно, потому что мне сейчас не до уборки — Дию тем более.

— Нет. Господин просил убирать её наряду со своей. Идём, горемыка. Знал бы, что ты столько бед мне подбросишь, прогнал бы тебя взашей на том мосту.

Вот за что я ценю Дия, так это за прямоту.

Без стеснения прямо в лицо… правду, даже если она мне не нужна.

Итак, знаю, что доставила хлопот, но организм не выбирает, когда ему заболеть.

Мы поднимаемся на второй этаж.

Розовая комната оказывается расположена рядом с комнатой господина.

— Это её комната? Бывшей жены.

Не выдерживаю и спрашиваю.

— Стервы окаянной, а не жены! — отрезает Дий, и его голос впервые звенит настоящей, непридуманной злостью.

Он тут же начинает костерить её на чём свет стоит. Слова сыплются, как град, но я их почти не слышу.

Мне сейчас не до этого. Из глубины тела снова поднимается озноб.

Бегло осматриваю комнату. Она будто замерла в прошлом. Воздух пахнет пылью, воском и едва уловимой, чужой парфюмерией — горьковатой лавандой и увядшими розами. Стены приятного розового оттенка. Не кричащего. Нежного. Пастельного.

Стараюсь помогать, даже болея. Сдёргиваю полотна белой ткани, которой была укрыта дорогая мебель, роскошная кровать, трюмо. Дий растапливает камин, а когда в комнате становится терпимо тепло, переодеваюсь.

Оказывается. Служанки, что работали здесь когда-то, удирали с такой скоростью, что многие оставляли свои личные вещи и одежду.

Дий притащил целый куль, набитый одеждой, гребнями и заколками, и прочим. Уходя, бросив мне, что это господин велел.

Дрожащими руками развязываю узел и поджимаю губы.

Да это же целое сокровище.

Тут же нахожу себе чистую сорочку и с удовольствием переодеваюсь, а потом ложусь на мягкую постель, с которой несколько минут назад сдёрнула белую ткань.

Температура накатывает новой волной, и реальность начинает плыть.

Ворочаюсь с бока на бок, вжимаясь в прохладную подушку.

Тени от языков пламени в камине пляшут на розовых стенах, вырастая в знакомые, грозные силуэты.

Сквозь болезненный жар и нарастающий шум в ушах вдруг явственно слышу шаги — тяжёлые, мерные, узнаваемые. Они приближаются по коридору. Останавливаются прямо за дверью.

Сердце замирает, потом начинает колотиться, бешено стуча в висках.

Веки тяжелеют, но я заставляю себя приоткрыть их.

Дверь, будто бы сдвигается с места. В щели, в темноте, мне чудится высокая фигура, тёмные волосы, волнами, лежащие на плечах, жёсткий профиль, обрамленный рыжим отсветом камина.

Мне кажется, что господин стоит на пороге и смотрит. Молча. Так же пристально, как и тогда.

Этот взгляд, невидимый, но ощутимый кожей, будто прожигает ткань ночной рубашки.

Я пытаюсь пошевелиться, издать звук, но тело не слушается, лихорадка утягивает меня в бессознательное состояние, в котором я явственно чувствую, как тяжёлая ладонь ложится на мой лоб.

В комнате мечусь растревоженным зверем.

Привычный, размеренный уклад, нарушенный одной маленькой служанкой, кажется, мне теперь далёким и неестественным, декорациям из прошлой жизни.

Неосознанно, сам того не понимая, я отдал ей самую оберегаемую комнату в доме. Ту, что пахла духами Миранды. Ту, что я годами заставлял содержать в чистоте и порядке. Потому что.

Потому что где-то в самой глубине тлел уголёк. Ум кричал, что этого не произойдёт, я сам разрешил ей уйти, освободил от бремени быть женой калеки.

Отпустил. Безгранично и болезненно.

Сам подал прошение на развод, понимая, что рядом не любимая женщина, а лишь тень, лишь больное воспоминание, что осталось со мной из-за обстоятельств.

Сберёг её репутацию, приняв удар на себя. Дал всё для безбедной жизни: дом, прислугу, отступные.

Оставил себе только эту комнату. Помню, как часами лежал на её холодной кровати, вдыхал призрачный аромат и собственную пустоту. Понимал, ничего не вернуть.

Миранда не оценила жеста. Ей было мало участливых взглядов и дешёвой жалости за её «героизм». Нет, она вылила на меня ушат грязи. Разнесла по всей столице, что я оставил её ни с чем, что я сошёл с ума.