Я пекусь о господине не из долга. Я делаю это потому, что в этой комнате, в этой тишине, нарушаемой лишь его дыханием и шорохом страниц, я наконец-то нашла своё место.

Иногда, особенно по ночам, когда лурд тихо сопит у двери, меня пронзает странная мысль. Неужели эта безрадостная земля, этот чужой мир, начал подкидывать мне не только испытания? Словно в награду за выживание, он послал мне это чувство — нежное, хрупкое и оттого пугающее.

Выхожу на задний двор и жадно, полной грудью, вдыхаю воздух. Он не колючий, а тёплый, влажный, обволакивающий. Невероятно — месяц перед Днём божественного благословения на будущий год, а погода словно в каком-нибудь южном курортном городке: по ночам лёгкие морозцы рисуют на стёклах узоры, иногда падает пушистый снег, но днём всё тает, превращая землю под ногами в хлюпающую, мягкую грязь.

Фе-е-е…

Моя болезнь, наконец, отступила, и впервые за неделю этого домашнего заточения я выхожу на улицу. В том старом мешке с одеждой нашлось и тёплое пальто, и мягкий шерстяной платок — теперь холод мне не страшен.

Выношу еду для Аида и замираю: вольер снова пуст.

Инстинктивно оглядываюсь, высматривая, с какой же точки на этот раз ведётся «охота» — и тут же замечаю за беседкой торчащие, задорные кисточки его ушей.

— Аид, а ну-ка, иди сюда, озорник! — зову я, и в голосе невольно звучит улыбка.

Существо фыркает обиженно, театрально, будто в самом деле расстроилось, что его так легко раскрыли.

Но тут же к моей ноге прикасается что-то твёрдое и тёплое. Это Лурд, тихо подошедший, бодает мою ногу своей огромной, бархатистой головой.

— Поесть надо, — говорю я, проводя ладонью по его мощной шее. — Прости, что так долго не выходила. Дий тебя не обижал?

Аид смотрит на меня, и в его глазах, переливается насмешливый перламутр. Вижу это впервые и только потому, что из-за туч выглянуло солнце. Красиво и жутковато.

— Глупая я, да? — шепчу я лурду. — Кто может тебя обидеть? Ты же вон какой сильный. Мой личный охранник.

Он приходит ко мне каждую ночь и устраивается у двери в моей комнате, массивный и бесшумный. Благодаря ему я знаю: кроме господина, никто сюда не войдёт. И тут улыбка сама собой сползает с моих напряжённых губ.

Господин тоже теперь не может войти.

Взгляд сам ищет его окно на втором этаже, а душа нелепо и больно рвётся туда, в ту тихую комнату с запахом мазей.

Лурд, кажется, чувствует эту тоску, он касается шершавым, тёплым языком кончиков моих пальцев.

— Да, прости, — вздыхаю я. — Задумалась. Твоему другу плохо. И весь дом, затаив дыхание, ждёт, когда же он снова сможет встать.

Зачем-то делюсь с этим необыкновенным существом, будто оно и впрямь может понять.

Лурд долго, внимательно смотрит на то самое окно, пока я наливаю ему еду в миску. Но в вольер он не возвращается. Вместо этого он разворачивается и тяжёлой, уверенной поступью направляется прямиком к дому, оставляя за собой цепочку мокрых, грязных следов.

— Ты куда? — окликаю я, но он уже в дверях.

Бросаюсь за ним. Существо проворно, не по-звериному легко, взбегает по лестнице на второй этаж и упирается мордой в дверь комнаты генерала. Дверь со скрипом поддаётся.

Господин лежит на кровати, укрытый одеялом, в руках у него книга. Он поднимает взгляд.

— Господин, простите… — лепечу я, замирая на пороге, но останавливать Аида даже не думаю.

Да и кто сможет его остановить, когда в его пасти зубов вдвое больше, чем у меня.

Лурд медленно подходит к кровати, шумно втягивая носом воздух. Сколько ни проветривай, в комнате пахнет травами, этот запах теперь напоминает мне о беде.

Я замираю, инстинктивно прикрыв рот ладонью.

Потому что глаза Лурда… они вдруг начинают светиться.

Тёплым, приглушённым, медовым светом изнутри.

Вижу, как генерал, будто не веря своим глазам, замирает, и его челюсти резко сжимаются.

Лурд осторожно, почти нежно, подсовывает свою огромную голову под его бессильно лежащую руку, приглашая к прикосновению.

А дальше…

Сердце замирает, и я отказываюсь верить своим глазам, оттого тру их кулаками, а потом медленно, будто на ватных ногах, опускаюсь в кресло.

Свет в глазах лурда пульсирует, то вспыхивая ослепительными всполохами, то приглушённо тлея, словно вторя какому-то незримому, древнему ритму. Господин гладит существо по голове, что-то шепчет, но я ловлю лишь обрывки слов, вся комната тонет в оглушительном урчании, низком и густом, как отдалённый гром.

Будь не это жуткое свечение в глубине его глаз, я бы, наверное, даже улыбнулась: ну урчит, ну ластится, ну громко — странный, но милый зверь. Я пытаюсь ухватиться за эту мысль, успокоить себя: это существо из иного мира, у него свои «странности», я просто вижу такое впервые.

Но затем происходит нечто, отчего у меня перехватывает дыхание и леденеет кровь.

Господин вдруг вздрагивает. Сначала от неожиданности, но на его лице мгновенно застывает немое изумление. Его пальцы впиваются в густую шерсть на загривке лурда, будто ища единственную опору в рушащемся мире.

— Что это… — глухо, с хрипотцой произносит генерал.

И это первый за много мучительных дней живой голос, не сломленный тяжким ожиданием.

У меня самого пересыхает в горле, по спине бегут ледяные мурашки. Воздух в комнате меняется, становится густым, тяжёлым, наполненным силой. Едкий травяной запах будто отступает, растворяясь в этом тёплом, медовом свечении, исходящем от зверя.

Лурд закрывает глаза. Я заворожённо наблюдаю, как под его мордой, под тонкой кожей, играют и перекатываются мощные мышцы, передавая эту живительную вибрацию прямо в тело господина, в его сжатые пальцы.

И тогда случается Чудо.

Генерал резко, с присвистом выдыхает, и его спина вдруг распрямляется!

Рука, лежавшая на лурде, сжимается в тугой, белый от напряжения кулак.

— Как, возможно? — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Но в его голосе уже нет прежней отчаянной безнадёжности. Там — потрясение, смешанное с внезапно вспыхнувшей, дикой, запретной надеждой. — Колено… оно…

Свет в глазах Аида начинает медленно угасать, могучее урчание стихает, переходя в тяжёлое, довольное сопение. Он отстраняется, облизывает нос и смотрит на генерала своим обычным, теперь уже не светящимся, но бесконечно мудрым и глубоким взглядом. А потом, фыркнув, разворачивается и тяжёлой, уверенной поступью идёт ко мне, чтобы уложиться у моих ног.

В комнате воцаряется оглушительная тишина. Лишь тяжёлое, прерывистое дыхание господина нарушает её.

Дракон медленно, очень медленно опускает взгляд на своё колено, скрытое под одеялом. Потом с невероятным усилием, будто преодолевая невидимую стену, пытается согнуть ногу. Все мышцы его могучего тела напрягаются, вздуваются буграми. Раздаётся тихий, сдавленный стон, но…

Но одеяло шевелится! Колено под ним сдвигается! Всего на жалкий сантиметр. Но это — ДВИЖЕНИЕ. Первое за все эти бесконечные, полные отчаяния дни.

Генерал поднимает на меня глаза. В них бушует настоящая буря: недоверие, шок, растерянность и та самая надежда, что все эти дни теплилась в наших сердцах, боясь погаснуть. Он не говорит ни слова. Просто смотрит. А я, чувствуя, как горячий комок слёз подступает к самому горлу, тихо, прерывисто шепчу:

— Он… он лечит. Аид может лечить вас, господин.

Я не помню, как оказываюсь у кровати. Ноги несут меня сами. Стою, судорожно сжимая в руках край фартука, и не могу оторвать взгляд от складок на одеяле. Тот крошечный сдвиг кажется теперь величайшим чудом на свете.

Не в силах сдержаться, я откидываю одеяло. Не из недоверия — нет! — а потому что жажду увидеть это своими глазами, запечатлеть в памяти: его нога ДВИЖЕТСЯ.

Господин делает новое усилие, и нога послушно скользит по простыне… и вот он уже сидит на краю кровати, сам, без помощи!

Мужчина широко раскрывает объятия, и я тут же ныряю в них, прижимаюсь к его груди, слыша бешеный стук его сердца.