Особенно Кэт соскучилась по Голозадому.

Мастифам нужно много двигаться, иначе собаки растолстеют и обленятся. В Барнабас-плейс слуга каждое утро проходил с ними по одной-две миле. Однажды Кэт видела, как он с ними гуляет: идет, вцепившись в четыре поводка, по два в каждой руке, за поясом на всякий случай плетка, а лицо красное от натуги. Толпа расступалась перед ними, будто Красное море перед израильтянами.

Однако раз в неделю, субботним утром, Эдвард брал собак на верховую прогулку, и в сопровождении слуги они отправлялись дальше — обычно на Примроуз-хилл[12].

«Примроуз-хилл», — мысленно повторила Кэт, погрузившаяся в воспоминания и мечты. Гром, Лев, Жадина и Голозадый.

Вдруг ее толкнул плечом мужчина:

— Уйди с дороги, девка.

Кэт попятилась, едва не свалившись в проходивший у нее за спиной водосток. Но все же она удержала равновесие. Мужчина нахмурился и устремил на девушку внимательный взгляд. Одет он был просто — скорее всего, слуга.

— Я тебя знаю? — спросил прохожий.

— Нет, сэр.

Они замерли, глядя друг на друга. Мужчина сильнее наморщил лоб, силясь ее припомнить. Кэт его не узнала. Но это еще ничего не означает. В прошлой жизни Кэт почти не обращала внимания на слуг — ни в резиденции Олдерли, ни в других домах, если те не были слишком назойливы. Но прислуга всегда пристально следит за господами.

— Точно говорю, я тебя где-то видел, — резко возразил мужчина.

Кэт вспомнила не лицо, а голос. Через открытое окно гостиной она слышала, как этот слуга разговаривал с Энн в саду Барнабас-плейс: этот недотепа обхаживал горничную, чтобы та подарила ему поцелуй. Голос был скрипучий, однако иногда проскакивали мягкие свистящие нотки, — возможно, у слуги не хватает зубов или у него что-то с нёбом.

— Вы обознались, сэр.

Кэт нырнула в толпу и поспешила прочь.

Все мои хозяева, и старые и новые, оставили меня в подвешенном состоянии.

Госпожа Олдерли тоже не выражала желания со мной встретиться. Мне бы следовало этому радоваться, ведь новая встреча с ней ни к чему хорошему не приведет. Однако я, напротив, был разочарован. Влечение похоже на зуд — чешешься ты или пытаешься его игнорировать, он все равно тебя беспокоит.

Ну а пока я исполнял свои прежние обязанности под руководством господина Уильямсона. Занимался его корреспонденцией. Писал под диктовку, проверял гранки. От его имени обсуждал с господином Ньюкомбом вопросы, касавшиеся печатания «Газетт», а также руководил сетью временных работников, в основном женщин, которых мы нанимали для того, чтобы они распространяли наш новостной листок по всему Лондону.

Хотя в Саффолке я не нашел ни Ловетта, ни его дочь, мои хозяева, похоже, меня в этом не винили. Уильямсон вдруг объявил, что я буду получать дополнительные десять шиллингов в неделю. К тому же он дал мне фунт и велел найти камзол, в котором я не буду позорить ни его, ни своих сослуживцев. Начальник дал мне понять, что благодарить за эти щедрые жесты следует его, но я подозревал, что за ними стоит Уильям Чиффинч.

Через два дня после моего возвращения я направлялся в Скотленд-Ярд и по пути в Пеббл-корт встретил Чиффинча. Увидев его в трех ярдах от себя, я поспешил отвесить поклон. Чиффинч прошествовал мимо с гордо поднятой головой — если он меня заметил, то не подал виду.

С разносчиками «Газетт» всегда возникали трудности. Платили мы им мало, и работали они всего несколько часов в неделю. Но мы нуждались в их услугах так же, как они нуждались в наших деньгах, и случалось, что эти люди, несмотря на низкий статус, оказывали на нас большое влияние.

Когда я только вернулся из Саффолка, возникли подозрения, что три разносчицы пренебрегают своими обязанностями и экземпляры «Газетт» не доходят до некоторых таверн, кофеен и подписчиков.

Уильямсон пришел в ярость: он скрупулезно контролировал распространение «Газетт», так же как и другие свои дела, — в этом была и его сила, и его слабость. Начальник велел мне втайне проследить за тремя женщинами по очереди и выяснить, оправданны ли жалобы.

Работа была малоприятной и по природе своей неблагодарной. Но через день-два загадка разрешилась сама собой. Одна женщина оказалась пьяницей, по дороге не пропускавшей ни единой пивной и к вечеру впадавшей в бессознательное состояние. У второй было четверо детей — младший грудной младенец, старшему не исполнилось и шести, — и она не могла оставить их одних на весь день.

А третья — Маргарет Уизердин, служанка госпожи Ньюкомб: хозяйка поручала ей тяжелую работу по дому, вымещала на ней плохое настроение и время от времени использовала ее в качестве няни для младших отпрысков. Маргарет у Ньюкомбов не жила: у нее был муж и собственный дом. А еще она располагала достаточным количеством свободного времени, чтобы подрабатывать, разнося «Газетт» в Смитфилде и окрестностях. И вот на нее пожаловался тамошний владелец таверны. Я выяснил, что Маргарет невиновна: она отвергла ухаживания этого человека, и тот в отместку подал на нее жалобу.

Снисходительностью Уильямсон не отличался. Первые две разносчицы лишились работы. Он был готов поступить так же и с Маргарет, объяснив свое решение тем, что эта женщина наверняка выставляла напоказ свои прелести, а значит, вина за случившееся лежит на ней. Однако на самом деле Уильямсон просто не хотел портить отношения с владельцем таверны. Я взывал к его милосердию — увы, отчасти преследуя собственные интересы: мне не хотелось нарушать покой в доме Ньюкомбов. В конце концов Маргарет оставили на службе, и я договорился, чтобы она разносила номера «Газетт» по другому маршруту.

На первый взгляд, Маргарет не производила впечатления женщины, способной пробуждать в мужчинах страстный пыл. Она была плотного телосложения, широкая в бедрах, но при этом маленького роста, с ярким румянцем и черными кудрявыми волосами. Она прониклась ко мне благодарностью за помощь: здоровье больше не позволяло супругу Маргарет зарабатывать на жизнь. Ее муж служил во флоте, но его комиссовали семь месяцев назад, и все это время он тщетно ждал, когда ему заплатят все положенное жалованье целиком. Этот человек был серьезно ранен в битве с голландцами.

Маргарет оказалась доброй и, насколько возможно в ее положении, честной женщиной. Чем лучше я ее узнавал, тем большей симпатией к ней проникался. С отцом она тоже поладила, и, заботясь о здоровье старика, я платил Маргарет, чтобы она выводила его на прогулки.

Отцу нравилось прохаживаться по берегу реки. Шагая в сторону Сити, он с любопытством ребенка во все глаза смотрел по сторонам, не понимая, что за развалины кругом и почему местные жители не возведут на пепелище новый город.

Но в этот раз отец захотел пойти к Уайтхоллу. Позже Маргарет рассказывала, что батюшка веселел на глазах, точно школяр, отпущенный на каникулы. Он указал на массивное прямоугольное здание Банкетного дома, возвышавшееся среди дымовых труб и зубцов на крышах строений пониже, теснившихся вокруг.

— Здесь, моя дорогая, мы расправились с кровавым королем и подготовили Англию к пришествию короля Иисуса, — с улыбкой сказал он ей.

Маргарет и ее муж жили в Эльзасе.

Так лондонцы прозвали район Уайтфрайерс, поскольку жизнь там была такой же неспокойной, как и в настоящем Эльзасе, раздираемой распрями провинции на границе Германии и Франции. Лондонский Эльзас располагался на месте мужского монастыря и окружавших его земель. На востоке Темпл, населенный законниками, на западе Брайдуэлл, где кишмя кишат шлюхи, на севере Флит-стрит, на юге Темза. До дома Ньюкомбов в Савое оттуда было всего несколько минут пешком.

Пожар не обошел Эльзас стороной, обратив множество домов в руины и пепел. Но некоторые здания уцелели, ведь монастырь был построен по большей части из кирпича и камня. Несмотря на разрушения, Эльзас оставался почти таким же многолюдным, как и до нашествия огненной стихии. Люди селились прямо на развалинах, находили убежище в подвалах, после Пожара оказавшихся под открытым небом, и забивали уцелевшие дома до отказа.