– На убийство вы тоже готовы пойти, Марвуд?

– Не понимаю вас, сэр.

– У меня есть свидетели, уважаемые люди, готовые показать, что вы поклялись расправиться с Эдвардом Олдерли, и на следующий день его обнаружили утонувшим в колодце. Есть и другие свидетели, которые видели, как вы шли по полям и проникли в сад лорда Кларендона через заднюю калитку в тот самый день, когда убили Олдерли.

– Эти свидетели лгут, – с возмущением возразил я.

– Не важно. Главное, что таким людям, как они, поверят. Среди них есть даже священник.

Стало быть, ради своих целей Вил без зазрения совести сунет меня в петлю за преступление, которого я не совершал. Я попытался сохранить спокойствие.

– Зачем же мне убивать Олдерли?

– Вы питали нечестивую страсть к его кузине, дочери цареубийцы, и хотели защитить ее. А Олдерли угрожал отправить ее на эшафот.

– В ваших словах ни капли правды, сэр, и вам это прекрасно известно.

– Вы человек неглупый, – произнес герцог. – То, что известно мне или вам, не имеет отношения к делу. Главное – убедить людей.

– У меня есть друзья.

Бекингем рассмеялся:

– Неужели вы думаете, что люди вроде Чиффинча и Уильямсона придут вам на помощь, если вас обвинят в убийстве? Они и пальцем не пошевельнут. – Герцог выдержал паузу, внимательно глядя на меня. – Короля это тоже касается. И особенно короля.

Я отвернулся. Прошло несколько секунд. Судя по звукам, Бекингем убрал шпагу в ножны.

– Для вас не все потеряно, – проговорил он мягко, почти ласково. – Нам обоим известно, что король и его министры не могут отдавать любые приказы, какие пожелают. Его величество завидует своему французскому кузену, обладающему абсолютной, ничем не ограниченной властью. Но в нашем королевстве все устроено по-другому. На что выделить средства, решает парламент, а я, вернее, мы, то есть те, кто посвятил себя нашему делу, пользуемся широкой поддержкой в палате общин и даже в палате лордов. Простые люди сочувствуют пресвитерианам, а не епископам. Они на нашей стороне, а не на стороне двора. Король прекрасно понимает, что стоит мне щелкнуть пальцами, и поднимется весь Сити.

Герцог умолк. Мы оба знали, что он раскрыл свое инкогнито. Однако его лицо по-прежнему было скрыто капюшоном, как будто этот маскарад сам по себе доставлял ему удовольствие, а мне хватило ума сообразить, что в разыгрываемой Бекингемом пьесе мне отведена роль зрителя.

– Работайте на меня, – тихо продолжил герцог. – Точнее, вместе со мной, Вилом и другими такими, как мы. Ради наших общих убеждений и интересов. Вы сохраните все свои нынешние должности, но при этом станете моими глазами и ушами. А когда мы добьемся своего, вас ожидает награда – и в этой жизни, и в следующей.

Я помедлил, прокручивая в голове его слова. И руки, и плечи пронзала стреляющая боль. Вдруг на меня накатила сильнейшая усталость. Если откажусь, велики ли мои шансы выбраться из этого подвала живым? И разве в словах Бекингема нет доли истины? Не пора ли мне задуматься о собственных интересах?

– Сэр, – произнес я. – Ничто не доставит мне большей радости, чем возможность исполнять свой долг перед Господом и служить вам.

Я отнюдь не гордился собственным поступком. Но что еще мне оставалось? Когда Бекингем оставил меня одного, давая мне время подумать, я успел сполна предаться мрачным размышлениям.

Через некоторое время Вил и Роджер вернулись. Они отвязали меня и предложили мне еды и вина.

– Вы позволите мне уйти? – с замиранием сердца спросил я, надеясь, что герцог не усомнился в искренности моего согласия и что его слова не были частью игры, о правилах которой я мог лишь гадать.

– Разумеется, сэр, – ответил Вил. – Когда пожелаете. Роджер распорядится, чтобы вам подали карету. Но, к сожалению, снова придется завязать вам глаза. Хозяин настаивает.

– Почему?

– Потому что такова его воля, и для меня этой причины достаточно. Хозяин использует это место во многих целях.

Я опять остался один, но, во всяком случае, теперь я мог пройтись и размять затекшие руки и ноги. Примерно через полчаса они опять вернулись, завязали мне глаза и помогли подняться по лестнице во двор. Я с наслаждением вдохнул свежий воздух. Солнце грело мне щеку.

Вил взял меня за правую руку, Роджер – за левую. Хоть я и перестал быть пленником, моя свобода передвижения была ограниченна. Мы зашагали через двор. Впереди звякала сбруя.

– Если я правильно понял, мы с вами еще увидимся, сэр, – вежливо произнес Вил. – Для нас это будет большая честь. Осторожно, ступеньки. Забирайтесь в карету.

– Отвезите меня на Стрэнд, – сказал я.

– Как вам будет угодно.

Я сразу почувствовал, что передо мной не наемный экипаж и даже не скромная карета вроде той, в которой меня привезли. Забираясь внутрь, я коснулся дверцы, а не обычной кожаной занавески. Внутри я уловил до боли знакомый аромат – нотки мускуса и свежий запах земли после дождя. С упавшим сердцем я осознал, что угодил из огня да в полымя.

– Прошу вас, садитесь, сэр, – раздался голос леди Квинси. – Позвольте я помогу вам снять повязку.

– А ведь я говорила Бекингему, что вы согласитесь. – Леди Квинси откинулась на спинку сиденья и устремила взгляд на меня – я сидел напротив. Она улыбнулась. – Сначала он мне не верил. Все твердил, что его люди преподадут вам урок и отучат совать нос в его дела. Но я сказала: «нет», он не понимает ни вас, ни ваших мотивов. Вы можете стать ему не врагом, а союзником. К тому же я заверила, что вы мой друг. Я за вас поручилась.

За какую-то секунду все перевернулось с ног на голову. В этой истории ничто нельзя считать само собой разумеющимся.

Карета ехала по улицам. Леди Квинси выбрала не внушительный экипаж, в котором мы совершили путешествие в Кембриджшир, а легкую элегантную карету для передвижений по городу. Кроме нас, внутри больше никого не было. Я узнавал места, где мы проезжали. Спускаясь по Сноухилл, мы удалялись от Сити. Справа от нас показались развалины церкви Пресвятой Девы Марии в Лэнгборне.

– Утром герцог неожиданно пришел ко мне с интересным предложением. Мы несколько часов подряд беседовали наедине. Я рассказала, как добры и услужливы вы были, когда мы забирали Фрэнсис. – Леди Квинси отвела взгляд – вероятно, изображая скромность. – И… в других случаях тоже, хотя о подробностях я, конечно же, умолчала.

«Слава богу, – пронеслось у меня в голове. – Леди Квинси думает, будто я по-прежнему без ума от нее».

Я спросил:

– Неужели предложение герцога каким-то образом касается меня, мадам?

Похоть ослепляет мужчину, заставляя видеть только то, что ее подпитывает. А когда избавляешься от этого чувства, ситуация предстает в гораздо более ясном свете. Но леди Квинси еще не понимала, что после той ночи в Хитчем-Сент-Мартин меня больше не тянет к ней, будто мотылька к огню. О перемене в моих чувствах известно только мне, но не ей. И в этом мое единственное преимущество.

– Я вас знаю, – проговорила леди Квинси, сделав легкое, но отчетливое ударение на глаголе, чтобы напомнить, что мы с ней познали друг друга в библейском смысле этого слова. – Мы с вами похожи, Марвуд. В конце концов, вы поступаете так, как велит вам долг.

Я опустил голову.

– Все мы следуем зову долга.

Пока что в этой ситуации безопаснее всего повторять слова леди Квинси или соглашаться с ней. Поворачивая за угол, карета резко качнулась и подол леди Квинси зацепился за мою ногу. Платье ее светлость поправляла с нарочитой неспешностью. Мы проехали по Холборнскому мосту и стали взбираться на холм.

– Истинная правда, – с легким придыханием ответила леди Квинси. – Мы оба руководствуемся чувством долга. Я предана королю не меньше, чем вы, мой дорогой Марвуд, ну разумеется, а как же иначе? Но когда Бекингем пришел ко мне и наставил меня на путь истинный, показав, в чем состоит мой долг, я поняла, что стать союзницей Бекингема – лучший способ служить на благо короля, а значит, и других людей. – Ресницы леди Квинси затрепетали. – В том числе и Фрэнсис.