Вставая, я наступил каблуком на что-то, валявшееся на полу. Раздался треск дерева. Я опустил взгляд. У подножия кровати лежала скомканная шаль. Отдернув ее, я увидел маленькую серебряную шкатулку. Я поднял ее. Крышка свисала набок, держась на одной-единственной петле. И виной тому мой каблук. А впрочем, до меня кто-то уже взломал замок при помощи либо ножа, либо резца.

Всего час или два назад Кларендон описывал точно такую шкатулку: «В длину дюймов восемь, не больше, в высоту – два, в ширину – четыре. Из твердой древесины, но покрыта серебром».

Серебро сильно потускнело. Лизнув указательный палец, я потер металл. Проступил витиеватый узор со множеством завитушек и арабесок. Я уже видел подобный рисунок. Ключ на кольце Олдерли украшен точно таким же.

Достав этот ключ из кармана, я вставил его в замочную скважину и повернул. Несмотря на повреждения, механизм работал, но до конца ключ не проворачивался.

Подозрения Кларендона подтвердились: шкатулку украл Олдерли. И теперь я был почти уверен, что Епископ нашел ее. А это значит, что содержимое шкатулки, по всей вероятности, в руках герцога Бекингема.

Сегодня была среда. Я не докладывал Чиффинчу о результатах своей работы уже почти двое суток и понимал, что дольше откладывать встречу с начальником нельзя.

Выйдя с Фэрроу-лейн, я взял наемный экипаж до Уайтхолла. Но судьбе было угодно, чтобы Чиффинча на месте не оказалось: вчера днем он уехал в свою резиденцию неподалеку от Виндзора и до сих пор не вернулся, хотя мне сказали, что его ждут обратно через час-другой.

Уже несколько дней подряд сплошные хлопоты и тревоги – и вдруг неожиданный перерыв, вынужденное бездействие. Мне отчаянно хотелось чем-нибудь себя занять, но я понятия не имел, чем именно. Мне вдруг вспомнилась певчая птица, которую когда-то держала в клетке моя матушка. С приближением зимы, когда ночи становились все длиннее, птица переставала петь и отчаянно стремилась улететь от холодов. Вместо того чтобы щебетать, как обычно, она бестолково металась туда-сюда, врезаясь в прутья клетки.

Я случайно встретил одного сослуживца, секретаря господина Уильямсона, и тот пригласил меня в таверну на Кинг-стрит выпить по бокалу вина. Если верить его рассказам, во время моего отсутствия несчастья обрушивались на «Газетт» одно за другим. Причин тому было множество: небрежно отредактированный номер, дурное настроение господина Уильямсона и трудности с распространением, которые так и не разрешили.

Затем я снова отправился в покои Чиффинча, но он так и не вернулся. Тогда я решил проведать Хэксби в тюрьме Скотленд-Ярда.

Там опять дежурил круглолицый сержант.

– Доброго вам здоровья, сэр.

При моем появлении он встал со стула и расплылся в широкой улыбке, вызванной не столько радостью встречи, сколько воспоминаниями о моей вчерашней щедрости.

– Как поживает господин Хэксби? – осведомился я.

– Справедливости ради скажу, хлопот джентльмен не доставляет. Однако его аппетит оставляет желать лучшего. – Тюремщик поджал влажные губы. – Вот уж не пойму, что ему не так. Уж я позаботился о том, чтобы ему предложили самые восхитительные яства, и деньги, чтобы расплатиться, вы ему выдали. А он на еду даже не глядит.

– Но чем-то же он питается?

– Мышь и та больше съедает. К пище он почти не притрагивается, только воду изредка пьет.

– Вы у него спрашивали, в чем дело?

Круглолицый сержант посмотрел на меня так, будто вопрос оскорбил его до глубины души.

– Ну разумеется, сэр. Я бы об отце родном так не заботился, как о нем.

Меня его слова не слишком обнадежили.

– Господин Хэксби сказал, почему отказывается от еды?

Тюремщик покачал головой:

– Ни слова. Ни звука.

– Отведите меня к нему.

Сержант быстро шагал по коридору впереди меня, звеня ключами, будто прокаженный колокольчиком. По пути я видел других несчастных, вверенных попечению этого человека. Двое окликнули меня – один просил денег, другой хотел, чтобы я передал его друзьям письмо.

Тюремщик отпер дверь камеры Хэксби и отошел в сторону, пропуская меня вперед. Внутри было еще сумрачнее, чем в прошлый раз. Крошечное окошко располагалось под самым потолком. Оно хотя бы было застеклено, однако эти ромбики из старого зеленого стекла только искажали свет. Толстые металлические прутья делили окно на три вертикальные части. В холодном воздухе ощущалась сырость.

Хэксби лежал на койке, отвернувшись к стене и поджав ноги. Он был полностью одет. Старик никак не дал понять, что заметил наше появление.

Сержант кашлянул, отчего в груди у него что-то булькнуло.

– Ну, я пойду, сэр. – Вдруг в его голосе зазвучало сомнение. Тюремщик устремил взгляд на заключенного. – Нет, что-то с ним неладно.

Взглянув на сержанта, я кивнул. Поведение Хэксби явно ставило его в тупик. Ни с чем подобным он обычно не сталкивался. Тюремщик был растерян и даже встревожен.

Он вышел из камеры и захлопнул за собой дверь. Вот скрипнул засов, потом повернулся в замке ключ.

– Сэр, это я, Марвуд, – тихо произнес я.

Никакого ответа. Я едва сдержал раздражение: я сделал для этого человека все, что в моих силах, потратил на него деньги, а он вместо благодарности встречает меня будто каменный истукан.

Хотя нет, сравнение с истуканом не вполне точное: по телу Хэксби волной пробежала дрожь. Наклонившись, я заглянул ему в лицо. Щеки ввалились еще глубже, а на кончике носа я заметил каплю влаги. Глаза старика были открыты. Он лежал, уставившись на стену, на которой один предыдущий арестант нацарапал: «Дьявол забери Тайный совет», а другой: «Боже, помилуй мою душу».

Я дотронулся до плеча Хэксби и легонько потряс его. Старик даже не пошевельнулся. Казалось, передо мной неодушевленный предмет. Из признаков жизни я заметил только дыхание, вырывавшееся из его носа, и слабо вздымавшуюся и опускавшуюся грудь.

– Вам нужно поесть, сэр, – проговорил я. – Оттого, что вы морите себя голодом, лучше никому не будет.

Я выпрямился и обвел взглядом камеру. На табурете стоял кувшин со слабым пивом и накрытая тарелка. Подняв крышку, я обнаружил горбушку хлеба и кусок твердого сыра.

Библия Хэксби валялась на полу между табуретом и ведром, исполнявшим здесь роль отхожего места. Еще один тревожный знак: Хэксби человек серьезный, к тому же с пуританскими наклонностями. Библию он ценил превыше всего. Я поднял книгу и осторожно положил ее на стул.

Вернувшись к койке, я опять склонился над Хэксби.

– Не падайте духом, – прошептал я. – Чем больше подробностей я узнаю́, тем очевиднее становится, что это дело государственное и в нем замешаны силы, не имеющие ни малейшего отношения к Кэт. – Я помолчал, однако если Хэксби и услышал меня, то виду не подал. – Но я должен найти Кэт и убедиться, что ей ничего не грозит. Я выясню, отчего на самом деле погиб Олдерли, и вас выпустят на свободу, потому что я докажу вашу невиновность. – Я сжал плечо старика, стараясь таким образом показать силу своей убежденности, хотя сам понимал, что мои обещания пустые. Я выдержал паузу и сглотнул ком в горле. – А потом вы с ней поженитесь.

Я ждал, но единственными звуками были дыхание Хэксби и приглушенные крики несчастных из других камер.

– Если не скажете, где Кэт, я бессилен, – повторил я.

Старика опять начало трясти. И тут мне пришло в голову, что причина может быть не в дрожательном параличе – вернее, не только в нем. Что, если Хэксби просто мерзнет? Я осмотрелся в поисках одеяла.

В стену у двери был вбит колышек, на котором висел плащ Хэксби. Я снял его и уже собирался укрыть старика, как вдруг обратил внимание на асимметрию и заметил, что одна сторона плаща тяжелее другой. Похлопав по ней, я нащупал закрытый карман, вшитый в подкладку с левой стороны. Распустив завязки на кармане, я выудил из него записную книжку.

Положив ее пока на стул, я отвернулся и набросил на Хэксби плащ. Тот как будто ничего не почувствовал.