Обедали в полдень, а всю вторую половину дня Кэт была предоставлена самой себе. Она читала или рисовала в своей комнате, заполняя альбом причудливыми проектами и надеясь, что когда-нибудь по одному из них выстроят здание, которое не заставит Палладио и Витрувия стыдиться своей ученицы. Иногда Кэт отправлялась на прогулку, но далеко от дома не уходила. Мангот предупреждал, что некоторые из погорельцев – народ буйный, особенно те, кто помоложе, и от них всего можно ожидать.

Потом нужно было готовить ужин. И перед трапезой, и после Мангот читал вслух Библию. Вечер завершали нескончаемые молитвы: старик молился, как Бог на душу положит, что чаще всего выражалось в подробном перечислении кар, ожидающих грешников на том свете. Кэт эта манера повергала в уныние, напоминая о последних годах под отцовской крышей: тогда вера Томаса Ловетта становилась все более мрачной и пронизывала все стороны его жизни.

Неизменной оставалась и еще одна часть распорядка. Перед ужином с черного хода в дом заходил Израил Хэлмор. В дверь он не стучал, лишь молча сбрасывал у порога тяжелые сапоги, в которых ходил по лагерю. С пустыми руками Хэлмор никогда не являлся. В воскресенье он принес полную шапку сморщенных, покрытых темными пятнами яблок, оказавшихся на удивление сладкими, в понедельник добыл зайца, а этим вечером пришел с большой кожаной флягой эля.

Стоило Хэлмору войти, как Мангот сразу закрыл Библию. Хэлмор снял сапоги, сунул флягу Кэт, даже не взглянув на девушку, и сел за стол. Кэт принесла мужчинам кружки и по кивку старика разлила по ним эль. Зловонные лучины на столе озаряли опущенные головы мужчин оранжевым сиянием, и от этого на лицах у них будто проступило что-то дьявольское.

Исполнять обязанности служанки Мангота было частью платы за оказанное стариком гостеприимство. Договоренность устраивала обе стороны, ведь благодаря ей от присутствия Кэт на ферме хозяину была одна польза. Пока мужчины пили и беседовали, девушка отвернулась и склонилась над котелком, в котором готовились остатки заячьего мяса.

– Есть новости от Епископа, – сообщил Хэлмор. – Сегодня его человек приезжал в лагерь.

– Человек? – В голосе Мангота прозвучало недовольство. – Какой еще человек?

– Жирдяй с длинной шпагой. Должно быть, кавалерист в отставке. Он на днях встречался с Епископом.

– Я никого такого не видел.

– Он приехал верхом по тропе вдоль ручья – там, где пасут скот, – ответил Хэлмор. – Не хотел привлекать к себе лишнего внимания. У него для нас интересное предложение. Он объезжает все лагеря, собирая людей под знамена Бекингема. Представь, что будет, если все мы – погорельцы, бедняки, уличные попрошайки – вместе пойдем маршем на Лондон! Ох и растрясем мы тогда ограду Кларендон-хауса!

– Плесни-ка еще эля, – велел Кэт Мангот.

Кэт вернулась к столу и наполнила кружки. Мужчины не удостоили ее даже взглядом. И это неудивительно, ведь она женщина, к тому же служанка – эти двое едва ли воспринимают ее как разумное существо, тем более способное делать выводы. Для них она такая же часть обстановки, как фляга или кухонный стол.

– Звучит как тост, – произнес Мангот.

– Верно, – улыбнулся Хэлмор. – Поэтому я и принес эль. Мы от этого Кларендон-хауса камня на камне не оставим.

Мужчины торжественно выпили за падение Кларендона и в этой жизни, и в последующей. Даже по запаху чувствовалось, что эль крепкий. Как только первая фляга опустела, Хэлмор тут же выудил из вшитого в плащ кармана вторую.

Меж тем рагу уже начало побулькивать. Кэт хотела спросить Мангота, подавать ли ужин, но тут заметила, что старик плачет.

Хэлмор смущенно похлопал хозяина по руке:

– Держитесь, господин, вы еще увидите этого проходимца в придорожной канаве. Чем выше такие негодяи поднимаются, тем ниже падают.

– Мой сын, – выговорил Мангот. – Мой сын. Будь он сейчас с нами, как бы он радовался! Если бы не Кларендон, мой сын был бы жив. Я вам рассказывал, что случилось?

– Да, рассказывали, – кивнул Хэлмор. – Очень грустная история, и…

– Мой сын сейчас сидел бы с нами! – перебил Мангот, с неожиданной яростью хлопнув рукой по столу. – На этой самой кухне! Он выпил бы с нами, Израил. И дела бы на этой ферме шли не хуже, чем на других в нашем графстве!

Пока Хэлмор пил, а старик рассказывал, что произошло с его сыном, Кэт отступила в тень. История оказалась очень простой – и очень печальной. Вскоре после Реставрации сын Мангота, единственный из его детей, кто пережил все опасности детства, пригнал четырех коров на Смитфилдский рынок. Затем с полным кошельком денег он отправился в одну из таверн Сити, плотно поужинал и, вероятно, слишком много выпил. Днем он пешком пустился в обратный путь. Но по дороге его сбил наездник, и юноша попал под колеса проезжавшей кареты. Молодой человек погиб мгновенно.

Карета принадлежала Кларендону, хотя его самого в тот момент внутри не было. Во время разбирательства свидетель показал, что кучер был пьян и это послужило причиной несчастного случая. Кучер клялся и божился, что он был трезв, как младенец. Коронер, не желая ослушаться такого могущественного человека, как лорд-канцлер, предпочел пренебречь уликами, и впоследствии свидетель стал утверждать совершенно обратное.

С тех пор ферма Мангота пришла в запустение, ибо он не видел больше причин вкладывать в нее труд. За прошедшие годы свидетель ушел в мир иной, коронер и кучер тоже. Остался только один человек, на которого Мангот мог возложить вину за гибель сына и собственную загубленную жизнь, – лорд Кларендон.

Вернувшись в свой дом в Савое, я сказал Маргарет, что сегодня буду ужинать рано, и позвал Сэма, чтобы тот прислуживал мне в столовой.

– У меня к тебе еще одно поручение, – объявил я. – Будешь моими глазами и ушами. Пойдешь в город.

– В такую погоду?

– В такую погоду.

– Вам бы для этих ваших поручений мальчишку нанять, хозяин, – заметил Сэм и язвительно прибавил: – Обрядите его в свою ливрею, и пусть ходит за вами по пятам. Будете фланировать по Уайтхоллу, что твой знатный придворный.

Я проигнорировал его упражнения в остроумии.

– Знаешь Генриетта-стрит?

– Это где госпожа Хэксби живет? – сразу оживился Сэм. – Еще бы не знать.

Они с Маргарет прониклись к Кэт необъяснимой симпатией, когда она выхаживала меня после Пожара. Иногда у меня создавалось впечатление, будто к ней они относятся с бо́льшим уважением, чем ко мне.

– Выдан ордер на ее арест. Господина Хэксби уже задержали как ее возможного сообщника. Она залегла на дно, и я не знаю, где именно.

Сэм присвистнул.

– В чем ее обвиняют, хозяин?

– В убийстве. Но это строго между нами.

– Господь Вседержитель! И кого же она убила?

– Власти считают, что госпожа Хэксби учинила расправу над своим кузеном Эдвардом Олдерли.

– Верно, ради денег? – многозначительно заметил Сэм. – Дело известное – ежели родные люди друг на друга ополчились, значит деньги не поделили. Вот где корень зла, хозяин. Так и в Библии говорится.

– Деньги – это еще не все. Олдерли сделал с госпожой Хэксби худшее, что мужчина может сделать с женщиной.

Облизнув губы, Сэм перевел взгляд на огонь в камине. Похоже, еле сдерживался, чтобы туда не сплюнуть.

– Тогда поделом ему.

– Возможно, Олдерли убила вовсе не госпожа Хэксби. Следует рассмотреть иные варианты…

– Я всегда говорил – она женщина с характером. Я…

– Будь любезен, послушай меня хоть пару секунд. В мастерской на Генриетта-стрит работает чертежник. Рыжий, остроносый. Фамилия Бреннан. Кажется, ему что-то известно. Я хочу, чтобы ты следил за ним сегодня вечером и завтра. Поговори с людьми. Постарайся разузнать хоть что-нибудь о местонахождении госпожи Хэксби. Перекинься парой слов со сторожем.

– Ливень еще сильнее припустил, хозяин. Дозвольте обождать, пусть немного поутихнет.

– Нет. – Сжалившись над бедолагой, я прибавил: – Если тебя это утешит, напротив чертежного бюро есть пивная. – Я достал кошелек. – И вот еще что. Сегодня днем разносчик доставил Бреннану письмо, причем отдал его лично в руки адресату. Оставлять послание у сторожа наотрез отказался. Разносчик знал, что Бреннан рыжий. Я бы хотел выяснить, от кого это письмо. Человек, который его привез, тщедушный и косоглазый. С собой он привел навьюченную лошадь.