Ее мысли блуждали. Это была рука старого человека, сморщенная, как кожа ящерицы, со старческими пятнами. Его пальцы немного дрожали. Ногти нуждались в стрижке. Надо что-то с этим сделать. Но не сейчас.

Еда и крепкий долгий сон восстановили ее, по крайней мере, частично. На следующий день, в четверг, она проснулась поздно. Хэксби пылинке не давал сесть на нее и пытался заставить ее отдыхать, но она сопротивлялась. Сказала, что чувствует себя отлично. На самом деле ушибы причиняли боль, а чтобы зажили порезы, потребуется несколько недель, но ей было необходимо отвлечься.

Ближе к концу дня, когда свет угасал и работать становилось все труднее, раздался стук в дверь чертежного бюро.

Открывать пошел Бреннан. На пороге ждал дородный слуга мистера Пултона. Он прижимал к груди маленький сверток.

Бреннан собрался его взять. Слуга отступил назад.

– Велено передать в руки вашего хозяина. И получить расписку.

– Тогда входи, – крикнул Хэксби. – Неси сюда.

Он, как обычно, сидел в кресле у огня. После обеда Кэт отказалась идти в свою спальню и отдыхать, как он того хотел. В течение последнего часа он диктовал, а она стенографировала, надеясь, что сможет прочитать записи утром. Старик был в странном расположении духа, глаза светились, и его переполняла лихорадочная энергия.

Слуга Пултона подал ему сверток. Хэксби взвесил его на ладони. Он вскрыл печати, их оказалось три, и развернул лист бумаги. Внутри находился кожаный мешочек и письмо, в которое он был обернут. Он прочитал письмо и передал его Кэт.

Хэксби подал знак, и Кэт взяла мешочек, высыпала монеты себе на ладонь и пересчитала. Бреннан наблюдал за этим, не сводя глаз с Кэт и приоткрыв рот. Он отвернулся, увидев, что она заметила.

Когда слуга Пултона удалился, а деньги были заперты в сейфе, Хэксби отпустил Бреннана.

– Вернете долг Марвуду? – спросила Кэт, когда они остались одни.

– По крайней мере, вернем ему десять фунтов.

– Почему не больше?

– Нам нужны деньги. Если будешь хорошо себя чувствовать, можешь отнести ему деньги завтра.

– Конечно, я буду хорошо себя чувствовать, сэр, – сказала она. – А остальная часть долга?

– Скажешь, пусть он подождет немного. Он дал нам срок восемь недель, не так ли? После всего, что он сделал с тобой, он, по меньшей мере, должен быть терпеливым. И, кстати, я не забыл о деньгах, которые должен тебе.

Кэт попыталась сменить разговор:

– Кстати, о наемных экипажах. Вам понадобится такой сегодня вечером, когда вы будете возвращаться во двор «Трех петухов». Послать привратника за экипажем?

– Подожди, не сейчас. Мне нужно кое-что тебе сказать. – Он замолк и украдкой оглядел комнату, будто желая убедиться, что, кроме них, в ней никого нет. – Это касается тебя. Сядь так, чтобы я мог тебя видеть.

Она сделала, как он велел.

– Я отлично себя чувствую, сэр. Вполне способна вернуться завтра за чертежную доску. Я…

– Речь не об этом, – сказал он. – Я беспокоюсь за тебя.

– Нет причины, сэр.

Он вытянул руку, и они оба смотрели, как она дрожит.

– Мне не становится лучше, – сказал он. – Не думаю, что вообще станет. Что будет с тобой, когда я уйду?

– Ну, это еще не…

– Или если я не смогу больше работать? В самом деле, что делать, если такое время настанет? Как жить?

– Я найду способ обеспечить нас обоих. Возможно, архитектор Рен…

– Я думал-думал и вот что решил.

Кэт с удивлением взглянула на него. Его голос звучал тверже, чем обычно.

– Я хочу предложить тебе контракт, – продолжил он. – Деловой, с четкими выгодами, правами и обязанностями для обеих сторон. Договор, который регулируется законом.

– Для чего? У нас и так все хорошо.

– Я предлагаю тебе выйти за меня замуж.

– Замуж за вас? – Она вскочила, опрокинув стул, и отпрянула от него. – Выйти за вас? Боже правый, сэр, вы сошли с ума?

– Госпожа?

Голос вкрался в сон Джемаймы, отчаянную мешанину из пламени, криков и рушащихся зданий.

Она открыла глаза, обрадовавшись, что ее разбудили. Над ней склонилось круглое лицо Хестер, блестевшее от пота. Она насупилась и кусала губы в тревоге. На секунду Джемайма подумала: а где же Мэри? Она открыла было рот, чтобы спросить, и тут на нее нахлынули воспоминания вчерашнего дня.

– Госпожа, там внизу джентльмен. Вы просили вас разбудить.

По освещению Джемайма поняла, что был вечер, не поздний, так как еще не было темно: просто цвета стали приглушенными, а контуры смягчились.

– Кто это?

– Мистер Чиффинч. Он с хозяином в кабинете.

– Принеси мне халат. Помоги мне сесть.

Хестер была девушкой усердной, но глупой, а от страха сделать что-то не так становилась еще более неуклюжей, чем обычно. Боль в животе Джемаймы вдруг усилилась. Повязки промокли. Их необходимо сменить, простыни, возможно, тоже.

При мысли о том, чтó все это означает, ее охватило отчаяние и глаза наполнились слезами. Можно ли скорбеть об утрате кого-то, кто еще не родился? Конечно можно.

И конечно, она скорбела по Мэри тоже. Но это другое.

Хестер просунула руки хозяйки в рукава халата. Джемайма сносила неуклюжесть служанки с терпением, достойным, по ее мнению, святого. Какое это теперь имеет значение?

Вчера вечером ее по очереди осмотрели повитуха и врач. Оба сказали, каждый по-своему, как печальна ее утрата, но ни один, ни другой не видели причин, почему бы она не смогла в будущем выносить здорового ребенка. Врач вызвался прописать новый курс лечения. Повитуха пообещала за нее молиться, в чем, вероятно, было больше прока.

Когда Джемайму усадили, отерли ее лицо губкой, наложили на него косметику и вложили ей в руку книгу, она отослала Хестер, велев принести ей чашку шоколада.

– Проследи, чтобы моему мужу сказали, что я проснулась и хочу его видеть.

Она ждала, гадая, зачем пожаловал Чиффинч, и прокручивая в уме, что она хотела сказать Филипу. Ждать пришлось недолго, она услышала шаги внизу и мужские голоса. Входная дверь открылась и закрылась. Она слышала, как Филип поднимается по лестнице. Он двигался медленнее, чем обычно, и останавливался через несколько ступеней, как ее отец, передохнуть и отдышаться.

Он постучал и вошел. Справился о ее самочувствии.

– Неплохо, – сказала она, принимая во внимание то, что случилось с ней вчера.

Он кивнул и встал у окна.

– Итак, сэр. Что от вас было нужно Чиффинчу?

Он резко повернулся. Она не могла рассмотреть его лицо, так как свет падал сзади.

– Он приходил предупредить меня, что король рассержен.

Она посмотрела на него непонимающе:

– На кого?

– На меня. Я отстранен – я больше не камергер королевской спальни. Это означает, что я обеднел на пятьсот фунтов в год. Не говоря о всем прочем.

Она знала, по крайней мере частично, что значит «все прочее»: положение при дворе, доступ к королю, возможность нашептывать нужные слова на ухо влиятельным людям, небольшие подарки от менее влиятельных людей, возможность ослеплять своим великолепием торговцев, чтобы получить бессрочный кредит.

– Через пару дней все начнут требовать уплаты долгов, – продолжил он унылым тоном. – Придется продать фригольд в Драгон-Ярде. За любую цену. Если только ваш отец…

– Конечно, мне жаль, – сказала она, уклоняясь от ответа. – Но, по крайней мере, мы больше не будем привязаны ко двору.

– И это еще не все. Король выслал меня. Мне запрещено приближаться к Лондону ближе чем на двадцать миль. – Он отошел от окна, приблизился к постели и посмотрел на жену волком. – Это все из-за проклятого дела Драгон-Ярда, – гневно прорычал он. – Пултон распустил при дворе гнусные слухи обо мне. Арлингтон и его марионетка Уильямсон используют случившееся, чтобы подорвать положение Чиффинча. Знаете, что это за слухи? Будто я подкупил Люциуса, чтобы тот волочился за госпожой Хэмпни, дабы заручиться ее поддержкой, и что он убил ее, когда она отказалась делать то, что он хотел.