— Ради общего⁈ Деверь, да будет вам! Что вы знаете о моем горе? И что еще было в моей жизни, кроме Адама? — взорвалась Агнесс. Остатки возведенной Энни прически рухнули ей на плечи огненной волной. — Верно, мой сын! Вы лишились брата и дядей, но я утратила не только мертвых, но и живого!

— Ему не причинят зла, — тихо сказал юноша.

— Откуда вы знаете? — повторила Агнесс, но уже без прежней ярости. — Ваша мать терпеть меня не может, Адама больше нет, вы отняли плоть от плоти моей, лишь бы вся власть осталась в семье… откуда я знаю, что станет с моим ребенком? — и слезы хлынули бы ручьем, не будь она Стюарт. А так только несколько капель блеснуло в ресницах, делая ее еще краше даже в глубоком горе.

Джон был невысок и вовсе не темен мастью, как братья, и глаза у него серо-голубые, бледней, чем у Адама. Но он был — Хепберн, он имел в себе все признаки их породы, как змееныши, только вылупившись, уже несут на себе черты прародителя-дракона. Молодая вдова притихла под этим долгим, спокойным взглядом, ее охватила глубокая печаль. Джон взял в свои ладони холодную руку невестки, поцеловал тонкие пальцы, погрел дыханием, поцеловал снова.

— Я постараюсь помочь вам, сестрица, — серьезно пообещал юный епископ.

В часовне Хейлса пахло временем, пылью, воском, ладаном и смертью. Мимо тел обоих дядюшек Агнесс прошла к тому, кого так любила при жизни.

— Она отняла его у меня, — сообщила Агнес, глядя в мертвое лицо мужа. — Ты доверил мне дитя, но она его украла. И я ничего не могу сделать, потому что не знаю, где он, наш мальчик. Ты смеялся над женской враждой, а вот чем оно обернулось. И мне все равно, что она хотела, как лучше — я ее ненавижу! Обещаю, Адам, я найду его и буду с ним всегда, пока он будет нуждаться во мне, пока смерть не разлучит нас. Аминь!

А еще через неделю от Дугласов, из Танталлона, примчался черный гонец. Младшая дочь старой графини, сестра Адама и золовка Агнесс, красавица Мэри-Мардж, умерла в родах, и говорили, что роды начались преждевременно, едва лишь молодая графиня Ангус узнала о судьбе брата и родичей… Маргарет Хепберн выслушала известие, перекрестилась и навсегда облачилась в траур.

Только через полгода молодая вдова выведала, где находится ее сын, и вихрем помчалась в Сент-Эндрюс, где ее уже ждал высокий беловолосый старик. Джону Хепберну тогда было около семидесяти, и он был младший из сыновей Адама Хепберна, лорда Хейлса, и двоюродный дед ее покойного мужа. Старый Джон прожил большую жизнь, и в сердце его, помимо прочих бурных страстей — ненависти, ярости, черной долгой памяти, какая свойственная всем мужчинам рода Белой лошади — находила себе место порой и любовь. Настоятель кафедрального собора Святого Андрея и основатель колледжа Сент-Леонардс, приор города имел небольшой собственный двор в замке Сент-Эндрюс. Странно звучали в покоях священника детские голоса… Патрик, за полгода успевший почти вовсе забыть мать, дичился ее и ревел, уткнувшись в юбки кормилицы. Старуха МакГиллан всячески пыталась развлечь малыша, но он не поддавался на заигрывания. Расстроенная, Агнесс оставила мальчика на руках у Мэри МакГиллан, вышла в сад вместе с приором, осыпая его упреками, моля, требуя, заклиная вернуть ей сына.

Старый Джон смотрел на нее с грустью, но непреклонно. Вот эта верная сталь во взгляде отмечала всю хепбернскую породу, с горечью думала Агнесс, вот и у Адама было то же самое…

— Дочь моя, я дал слово, и Патрик вырастет у меня.

— Слово, данное племяннице, значит для вас больше, чем горе матери? — спросила Агнесс. — Вы милосердны, святой отец, как я погляжу… Она — всего лишь мать моего мужа, а я его родила, и хочу, чтоб рос рядом со мной, учился говорить, обнимал меня и… — голос ее прервался в слезы. — Он уже не узнает меня, мой первенец, и это вы во всем виноваты, вы!

Приор переждал, пока она немного успокоится:

— Ты ложно понимаешь милосердие, дочь моя, оно не заключается в глупости и в материнском эгоизме. Я не слишком люблю вдову моего племянника, Маргарет Гордон, но она права. Дитя при молодой вдове, наследник огромных земель и стольких титулов… лорд Крайтона, Хейлса и Хермитейджа, он не будет в безопасности даже в отчем доме… Кроме того, ты можешь выйти замуж.

— Я не хочу замуж.

— Но выйдешь. Ребенок может прийтись не по вкусу твоему новому мужу, словом… посмотри на эти стены, — приор указал на угрюмые башни Сент-Эндрюса. — Он вырастет здесь и вернется в свои земли мужчиной.

Агнесс тихо заплакала.

— Но ты можешь приезжать к нему, дочь моя… так часто, как только захочешь, — сказал старый приор, и глаза его прятали усмешку. — Паломничества в церковь от века служили женщинам прикрытием для чувств, куда менее святых, чем материнская любовь…

О скалы под замком Сент-Эндрюс мерно билось седое северное море.

Через полгода Агнесс Хепберн, урожденная Стюарт, вышла замуж за лорда Александра Хоума, хранителя Восточной марки и казначея Шотландии, и в новом году родила дочь.

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, 1522

Парень был похож на птенца — взлохмаченного, шустрого, голодного — он сидел на яблоне, дожевывал яблоко и болтал в воздухе голенастыми тонкими ножками.

— Эй! — крикнул Патрик. — Эй, ты! Кто ты такой и что тебе надо в саду моего деда?

— Хорошенькое дело, — отозвался незнакомец, — у священников уже внуки завелись…

— Ну, допустим, он мне не настоящий дед, а двоюродный, но тебе-то какое дело? Живо слезай с яблони!

— А чего это ты раскомандовался?

— Я — Босуэлл! — объяснил Патрик, но это не произвело на незнакомца ожидаемого впечатления.

— Ну, и что? — спросил он, по-прежнему болтая ногами над головой графа. — А я, положим, Хей.Хаулетт Хей.

Это утверждение прозвучало не легче, чем «я — король».

— Что еще за Хей?

— Йестерский Хей из Твиддейла, — уточнил мальчишка. — Хаулетт из Хаулетт-холлоу. Ну, и что ты за Босуэлл, если не знаешь?

Что-то такое, услышанное от Йана МакГиллана среди старых сказок, мелькнуло в памяти Патрика. Хаулетт-холлоу, Совиная лощина, была чудны́м местом среди топей Мидлотиана, а Йестерский замок так и вообще помогали строить гоблины, это известно всем. Парень и впрямь выглядел странно, теперь, когда перестал жевать — и глаза холодные, и взгляд не тот, что должен быть у доброго католика.

— Так ты — дикая тварь с болот?

— Сам ты дикая тварь с болот, — вежливо отвечал пришелец, — и говно свинячье.

Патрик прищурился:

— А вот спускайся и поговорим…

— Драться станешь? — спросил тот, покачиваясь на ветке.

— Ага, — согласился удивленный граф.

И удивился еще больше, услыхав в ответ:

— Ну и дурак…

В итоге они с Рональдом Хаулеттом Хеем дрались лет до четырнадцати — на кулаках, палками и на мечах — потом уже больше в шутку и чтобы повозиться, так как к тому возрасту Патрик вымахал в свои фамильные шесть с лишним футов и состязаться с малорослым Хеем было бессмысленно даже из-за разницы в длине рук, хотя Рон обставлял и его на увертливость. А в тот раз положение дел скрасило появление самого приора. Старый Джон задрал голову вверх и привычно разглядел птенца на ветке.

— Ты бы мог спросить меня, Рональд, — укорил священник мальчишку.

— Ворованное вкусней, — возразил голенастый пришелец.

— Истинный Хей! — пробормотал почти про себя Джон Хепберн. — Плоть от плоти шотландского рейдерства… спускайся, дитя, пообедаем.

Экономка приора пустила Хея за стол после того только, как, кажется, всего оттерла горячей водой с песком. Рон сопротивлялся и громко орал, но не удрал восвояси, откуда бы он там ни явился, потому что обеды приора славились своей щедростью. Сейчас, в городском доме старого Джона, они обедали всего лишь втроем, кинсменов кормили отдельно, и за столом Патрик имел возможность рассмотреть нового знакомого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей, внук старого лэрда Йестера, десяти лет от роду, сложение имел щуплое, но жилистое. На его круглой темной растрепанной голове и глаза были круглые тоже, карие, но какого-то странного золотистого, кошачьего оттенка. Когда он отвечал приору на какой-нибудь особенно сложный вопрос, они еще более округлялись, и Рон делался похож на встрепенувшуюся сову. И эта привычка сохранилась у него на долгие годы вперед.