Патрик тем временем легко поднялся на ноги, выхватил из числа танцующих свою смеющуюся даму и без запинки вошел в фигуру гальярды.

Это был не первый и не последний намек, не первый и не последний соблазн, момент обольщения. Белокурый чуял это в себе, как кровь, как страсть, как дыхание — умение совратить живую душу человеческую, и пробовал силы в древней и темной науке пленять человеческие сердца. Можно бы назвать это качество умением убеждать, но столько в нем было лукавой прелести… Патрик обнаружил, что ему верят — даже там, где напропалую лгал, но ведь все обращало в правду его чистое, искреннее лицо, его полумальчишеское обаяние и чистосердечная веселость. А ложь — это такая приправа, к которой привыкаешь, и после без нее жизнь кажется пресной. За трапезой, между переменами блюд, возвращаясь с охоты, в паузе паваны — всюду проходили эти его ловкие слова, говорящие не столько о действии, сколько о возможности действовать, подставить плечо, оказать поддержку… если то будет угодно Его величеству.

Но решиться Его величество должен был сам.

Открытый дом Босуэлл-корт принимал не только нищих, страждущих и клириков, но стараниями Брихина туда проторила дорогу знать. Всем было любопытно поглядеть на наследника фамилии Хепберн, и Дивный граф блистал, благо, не столь уж много ему усилий требовалось для блистания. Эрскины, Ситон, Синклеры, Бортсвик, Кармайкл, Кокберн, Сомервилл — с молодыми наследниками столь же молодой хозяин дома находил общий язык с полуслова. Проказы и каверзы, охота и скачки наперегонки — то была буйная ватага молодежи, в равной мере и привлекательной, и опасной. Старшее поколение принимал Брихин, вел умные разговоры, а отцы семейств, тем временем, внимательно изучали сорванца Босуэлла, прикидывали в зятья — чай, уже семнадцатый год жеребчику… пора бы в стойло. Между старшими и младшими в те поры показались и средние — по возрасту и по весу. В Эдинбург прибыли Кемпбеллы.

Братьев Кемпбеллов тогда было четверо — сам Аргайл, по прозвищу «Хмурый Колин», Джон Ковдор, Арчибальд Скипнесс и младший Дональд, без земельного владения; их папеньке повезло в сыновьях, и стая получилась на диво и почти на одно лицо — невысокого роста, горластые, светлоглазые, хладнокровные и злопамятные. Аргайл, по родству поддержавший мятеж Леннокса в двадцать шестом году, теперь при дворе предусмотрительно не показывался. Джон Ковдор, самый осторожный из братьев, любой необходимости быть в столице предпочитал свое логово в Нагорье. Арчи же Скипнесс прибыл ко двору, сопровождая племянника, наследника графства. Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, мастер Аргайл, за скандал в Хантли, где беременной от него обнаружилась его собственная тетка, был выслан отцом на год на Западное побережье, в Инверери, а теперь вот отправлен в Эдинбург, где, поговаривали, Аргайл ищет наследнику невесту. Босуэлл обрадовался Бурому Волку, как родному, хотя и был тому всего лишь скольки-то-юродный кузен. Снова можно говорить на гэльском, спрашивать новостей о Джордже, упиваться горскими россказнями. О конфузе с тетушкой помянуть воздержался — Рой не из тех, к кому легко подойдешь с шуткой подобного рода — но спросил об известном:

— И что же, Рой, женишься?

— Правду сказать, это лучшее, что можно сделать в мои годы, коли найдется девка доброй крови да с хорошим приданым, — здраво отвечал тот.

«Доброй кровью» Рой Кемпбелл именовал ни много, ни мало, дочь Аррана, Элен, кузину короля, сестру признанного наследника престола. Король принял горцев любезно, но прохладно: Кемпбеллы были из тех, на ком против МакДональдов сыграл покойный отец его, завоевывая главенство на Островах, но Кемпбеллы и сами подчинялись очень условно, пока лишь был соблюден их интерес. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс, варварски яркий в горском наряде, обернутый в тартан сине-черных цветов своего клана, имел язык змеи и плавную грацию лиса, и дамы замирали непроизвольно, переставая перешептываться — в том числе, и самые дерзкие среди них — едва лишь Скипнесс показывался в зале. И только леди Глэмис, так стремившаяся уберечь честь своего достойного мужа от кривотолков королевского двора, отвечала на оценивающий взор горца легкой улыбкой, от которой Босуэлла всякий раз охватывало чувство стыда — за собственную детскую доверчивость. Сам он от чар леди Глэмис излечился, но видеть, как Дженет Лайон осуществляет все то же самое с другим…

— Он ее завалит на спину, вот те крест, — наблюдая перекличку их взглядов, хладнокровно отметил Рой Кемпбелл. — Наш Арчи охоч до баб, что твой хорь до курей, вскочит на каждую.

— Это пока яйца не прищемили, — предположил Патрик.

— Скипнессу-то? — Рой взглянул на него, откровенно веселясь. — Скипнессу⁈ Хочу я посмотреть на бойца, который на такое отважится — прищемить ему яйца! Если только это будет не сам Глэмис, конечно. Джон Лайон бабе своей вертеть хвостом не позволит. Но пока его при дворе нет, Арчи и стараться-то много не придется… у нее течка, Босуэлл. Смотри, смотри, как круп выгибает, сучка просоленная…

— Мастер Аргайл так считает? — заинтересовался епископ Брихин, которому племянник свободным вечером излагал события дня. — Так это нам на руку, очень на руку!

— А мне не позволили! — мстительно отозвался граф. — И что нам теперь за выгода, если Скипнесс нарушит Глэмису чистоту простыней?

Но Брихин размышлял вслух, нимало не обращая внимания на вопрос:

— Глэмис… кто там у него в друзьях? И кто рядом? Ковдор? Но тот не сдаст брата. Покойник Сазерленд, вроде, Лайону был приятель… может, его вдова? Нужен близкий человек, чтоб не возникло и сомнения в правдивости слуха. Ладно, там поглядим.

Взгляд у его высокопреподобия Брихина, человека не по молодости праведного, при тех словах был мечтательный.

— По одному, — нежно произнес он, — по одному обезглавим, граф.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Но прежде грядущих казней его преподобие Брихин заплатил долги — кому надлежало.

На сей раз не только попросили присесть, но пригласили к обеду, и щедротами Господними перепал сыр, копченая сельдь, постный порридж, пирог с брюквой — все, что сестрица искренне считала за пир, пригодный для услаждения. Епископ похвалил себя за наставление графу ничего не брать в рот в этом доме: есть здесь означало отбить вкус к хорошему столу, фамильная бережливость в Джоанне с возрастом явно перерождалась в скупость. Вот редкостной теплоты встреча, когда родичам, оказавшимся за столом, не о чем перемолвиться и словом — они, впрочем, и не пытались, и выглядело это преломлением хлеба меж старыми врагами. Церемониал был точный и устрашающий, вдова Ситон держала дом крепкой рукой, послушницы, привлекшей внимание Джона, нигде не было видно, и епископ уже заскучал, когда вместо десерта сестра выложила на стол маленький бумажный сверток…

— Что это?

— Снотворное леди Килспинди, которое оказалось бы в бокале Босуэлла, будь моя воля. Цена Уинтона, Джон.

Так, значит, казначейша все-таки балуется известного рода зельями… какой хороший повод поговорить с Данбаром о волшбе! Но едва он протянул руку, вдова Ситон убрала свою:

— Но не прежде, чем ты принесешь мне дарственную.

— Считай, ты ее получила.

— Не льсти себе надеждой, ничего личного. В твоих словах, знаешь ли, был смысл — про то, что наверху, при Джеймсе, останутся те, кто с ним сейчас.

— Так оно и есть. Я не стал бы говорить вещь, заведомо ложную — именно тебе.

— Хотя нет… тут есть кое-что личное. Из него получится лучший граф, из этого паренька, чем из нашего брата Патрика… должна же я была окончательно лишить Болтона этой надежды?

— Не могу сказать, что мне больше нравится — твоя честность или твоя безжалостность.

— Не можешь сказать или не можешь выбрать? И, да, Джон…

— Джоанна?

— Если тебе вновь потребуется моя помощь — обращайся. В хозяйстве Хепбернов найдется еще два-три куска земли, которые отец обещал мне в приданое, да так и не отдал.