Но нескольких мгновений хватило — «Дуглас! Дуглас!» — завопили в ответ, и стремительный натиск Белой лошади был остановлен.

Пегий Пес пришел в себя и, сквозь строй нападающих расчищая себе дорогу взмахами меча, прицельно вел своего галлоуэя к молодому графу — выпустить кишки дерзкому паршивцу было для него теперь делом чести.

Рыжий Роб Хепберн, даже шустро поворачиваясь в гуще сражения, понимал, что к чему. Граф, оно, конечно, малый боевой, но горячий. Личный его горец МакГиллан — боец превосходный, но ему и так работы хватает, прикрывать спину неопытному лэрду. Поэтому, памятуя наставление Ролландстона и жесткий приказ Брихина, Рыжий Роб ни на мгновение Босуэлла из поля зрения не выпускал. И именно он встал на пути Пегого Пса, когда того от Патрика отделяли какие-нибудь восемь-десять футов кипящей человеческой массы, пик, джеддартов и клинков. Они сошлись с Джорди сразу, жестко, цепко, насмерть, прекрасно чувствуя друг в друге равноценных бойцов…

— Не тронь его, Роб! — заорал Патрик в горячке схватки через головы дерущихся. — Оставь его мне!

Но Рыжий Роб единственный раз в жизни не выполнил приказа своего лэрда, потому что в каждом ударе Джорди, в каждом взгляде, жесте, ухмылке виднелось только одно — пощады не будет. Роб вовсе не боялся за себя и почти не боялся за графа, но то была охотничья чуйка, то было нечто выше него — как пастушья собака, он кинулся вцепиться Джорди в горло, потому что тот посягнул на хозяина. Роб видел, лэрд превосходно дерется, но и с Джорди Робу доводилось раньше меряться силами — более опытный и старший по возрасту, он подловил бы графа на хитром приеме, и пиши пропало. Не допустить его любой ценой… они долго рубились, молча и злобно, оба залитые кровью своей и врага, но вот Роб захрипел, все-таки валясь с седла, потому что цена была в тот день — его собственная верная жизнь.

Патрик не видел этого. Он едва успевал уворачиваться от сыплющихся на него ударов и отпускать свои, он смотрел лишь фута на три вокруг себя, вертясь на Раннем Снеге, как дьявол, когда, словно из ниоткуда, из бездны кровавой бойни перед ним возникли темные насмешливые глаза Пегого Пса Дугласа, и почему-то медленно-медленно граф увидел, как повисает меч рейдера перед его, Патрика, лицом, и как Джорди уходит клинком в замах «с крыши», чтоб силы удара хватило разрубить Белокурого Босуэлла от шеи и до луки седла…

Потом ему казалось, что прошла вечность, пока меч был занесен, пока Пегий Пес смотрел на него так издевательски и даже с некоей жалостью, словно прощаясь с кровным врагом.

Он не успевал выставить свой клинок навстречу.

Он был уже почти мертв.

И это было так странно — быть вне времени и себя самого.

Он чувствовал свой дух колеблющимся на острие клинка.

Он хотел бы закрыть глаза, но не мог, завороженный красотой своей смерти.

Но меч Джорди Дугласа не достиг графа, и бессильно упала его рука. На лице Пегого Пса вдруг показалось и застыло недоумение, неверие… больше не интересуясь Белокурым, он глядел вниз, зажимая ладонью бок, где торчала, пробив его безрукавку, прошедшая между стальных пластин, прошившая печень насквозь, тяжелая и широкая арбалетная стрела…

И Патрик тоже смотрел, замешкавшись, как под пальцами рейдера вокруг толстого древка начинает проступать и капать на лоснящуюся шкуру галлоуэя темная жирная кровь, и даже этого мгновения Псу все равно хватило бы, чтобы рассчитаться с графом дагой в последнем броске, но тут, перекрывая шум боя, в слух Босуэлла ворвался звериный крик — такой знакомый голос, одно-единственное слово:

— Добе-е-е-й!

Джон Хепберн Брихин опускал с луки седла арбалет, вставляя ногу в стремя оружия, натягивая заново тетиву. Серые глаза сияли, как лезвие меча в правой руке епископа. Бургонет на рыжеватой голове был уже с промятиной и сидел криво.

И одним ударом очнувшийся Босуэлл рассек умирающего, но еще смертельно опасного врага от шеи через ключицу до середины груди, и когда Пегий Пес мертвым начал заваливаться с седла на мостовую, на графа брызнула та самая первая кровь его личной войны — черная, густая, тепло и тошно воняющая жижа.

— Я тебя сам прикончу, твою мать, когда выкрутимся! — такими, отнюдь не праведными словами, епископ Брихин приветствовал племянника в бою. Теперь они рубились плечом к плечу. — Говорил же — смотри, чтоб не попасть под засаду! Тут в каждой подворотне — по норе для Дугласов… где Роб?

— Не знаю! — отвечал так же, между замахов, граф. — Видел, как они сошлись с Джорди, прежде чем тот добрался до меня… где Ролландстон?

— Хотел бы я сам знать, где мой брат! — рявкнул в ответ епископ, он работал клинком так скоро и точно, что при уколе на лезвии не всегда оставались следы крови. — Давай-ка, соберись, нужно пробиться на Хай-стрит, пока не поздно!

А поздно становилось с каждой минутой, ибо покойны й Пегий Пес не страдал идеализмом и азартом молодого графа, и одного из своих до подворья Килспинди отправил за подмогой сразу же, еще при первой сшибке, и потому на Брихина и Босуэлла сейчас накатывал вал конников шириной в четыре копейщика разом, а сколько их там было, этих рядов… Хепберны стояли насмерть, работая клинками и джеддартами, как черти, но все чаще то один, то другой из людей Патрика оказывался на скользкой от дождя мостовой, под копытами, в лужах крови, чтобы не подняться уже никогда. Обезумевшие от свалки кони, оставшись без седоков, топтали умирающих, ржали, метались между дерущихся и только усиливали разгром.

Брихина с Босуэллом отжали от Маркет-Кросс и Сент-Джайлса наверх, к замку, и стаскивали в сторону Грассмаркета. Там было попросторней для бойни, и если Ролландстон чутьем не успеет выйти на Грейфрайерс — а он уже не успевал, завязнув, по-видимому, в юго-восточных предместьях — то им вдвоем придется туго. Брихин привел с собой не больше трех десятков от трех сотен, людей короля он разослал патрулировать пригороды и охранять ворота, двадцать врассыпную ушло по городу на поиски замешкавшихся союзников, поэтому появление епископа только немного отстрочило более чем вероятное поражение графа Босуэлла. Это понимал Джон Хепберн, когда их наконец загнали в тупик на Коугейте, и об этом старался не думать Патрик, методично валя нападающих — правая рука уже начинала ныть от непривычно долгой работы мясника.

Кроме того, новые крики, лязг оружия, конское ржание выкатывались из ближнего проулка прямо на Хепбернов, которых Дугласы утеснили уже под самые стены ветхих домишек. Эту волну Джон опытным ухом уловил издалека, но не слыхал знакомых кличей, а, значит, надежда на Ролландстона пропала… кто бы там ни шел на них сейчас, это не старший брат.

— Ну, что, — еле отдышавшись, прокричал Джон племяннику, не переставая орудовать мечом, левая рука бравого епископа посверкивала запачканным кровью исподним из распоротого рукава, на щеке, поверх старого, лег свежий разрез. Брихин старался не выпускать графа из виду даже в горячке боя, хотя едва ли сумел бы отвести все сыплющиеся на Босуэлла удары. — Ну, что, пора помолиться! Бездна последняя грехов берет меня, Господи, и исчезает дух мой… но простираешь, Отец небесный, длань… и возносишь грешника из бездны для покаяния! Сей же час не остави, Господи… Иисусе Христе… наши тела и души без милости… и вспомоществования в ратных трудах! И да воссияет слава Твоя… как на небе, так на земле!

Он выкрикивал слова молитвы, чередуя их с наносимыми по наступающим страшными ударами, и даже успел на миг обратить лицо к небу, пот и дождь смывали проступившую по скуле кровь. Замахнувшийся на епископа конник был разрублен через плечо почти до седла, Джон с усилием выдернул бастард из падающего тела. Дугласы бросались на Брихина, разбиваясь о него, словно шторм о волнорез, в полном ожесточении. Но даже силы железного Джона имели предел…

— Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое… как на небе, так и на земле! — и следующий взлет меча, до рукояти скользкого от крови. — Аминь!