— Одного не пойму, — молвил тот, сворачивая письмо, отправляя его в камин в точности движением своего покойного тезки, — одного не пойму, отчего леди-мать полагает вас чем-то, подобным сахарной фигуре на свадебном пироге. Как по мне, так в вас довольно крепости, несмотря на изящный вид. Не растаете, граф, раньше положенного срока…

И это было все, чем он удостоил определить суть дела.

Потом поразмыслил мгновенье и велел позвать секретаря, Джорджа Хепберна Крейгса. И, когда тот вошел в покои Воротной башни, оглядел его со вниманием. Джордж Крейгс с готовностью подставил руки юному графу по смерти прежнего приора и так же со слишком большой готовностью принял молодого Джона Хепберна, как высшую власть в замке… или все-таки не принял? Пожалуй, случайности тут исключены.

Патрик привычно не обратил внимания на несколько коротких реплик, которыми мужчины обменялись за его спиной — лишь кивнул Крейгсу, но так и продолжил валяться на лавке у огня с книжкой латинских новелл вместо подголовника, а поднял голову лишь когда Крейгс вдруг возвысил голос, оправдываясь, отступая к стене:

— Ваше преподобие, клянусь спасением души, ничего такого, что могло бы вам повредить!

Этот голос звучал страхом, и страхом пахло каждое движение секретаря. Брихин не сделал еще ни шага к собеседнику, стоял себе у стола, чуть склонив голову к плечу, выслушивал, не прерывая — но ощущением угрозы от него уже несло вполне ощутимо.

— Ваше преподобие, но и при покойном приоре в мои обязанности входило извещать госпожу графиню о…

— Об успехах в учебе и состоянии здоровья, не так ли? — мягко прервал его железный Джон.

И Патрик поморщился, не успев даже увидеть удара, каким Брихин сбил Крейгса с ног, внезапно шагнув вперед. Судя по вою, который раздался тотчас, милорд епископ немало смыслил в уязвимых местах человеческого тела. Крейгс скулил, закрывая руками лицо, разбитое в кровь всего за пару мгновений.

— Успехи и здоровье, но все остальное, что происходит в замке, не вашего ума дело, — уточнил Брихин, отпуская напоследок особо чувствительный пинок по ребрам. — Неужели мне нужно было говорить об этом отдельно⁈

Все произошло на глазах у графа так быстро, преображение уравновешенного Брихина было столь внезапным, что Патрик не понял, следует ли вмешаться прежде, чем вмешиваться стало поздно.Крейгс корчился на полу, кашляя, Джон Хепберн смотрел на него сверху вниз с оттенком брезгливости.

— Джордж, друг мой, — наконец произнес он вежливо, наступая ногой на грудь родственнику. — На сегодняшний день у вас есть выбор: остаться здесь и служить мне, как я того пожелаю, или немедленно отправиться к францисканцам в Хаддингтон низшим послушником, на хлеб и воду. Что до следующего письма в адрес леди-матери, буде таковое случится и пройдет мимо меня — о его получении вы узнаете по тому, что я убью вас.

И улыбнулся. Несмотря на улыбку — вернее, именно благодаря ей, не оставалось ни малейшего сомнения, что он исполнит угрозу столь же скоро и хладнокровно, как сию минуту безжалостно избивал секретаря.

— Ваше преподобие…

— МакГиллан, в подвал его. И сутки на размышление, Джордж, а подвода до монастыря будет снаряжена еще быстрей, отправитесь с ребятами Ролландстона. Но при любом решении недельного поста на воде вам не избежать… Или… — его преподобие чуть задумался, сложил кончики пальцев обеих рук домиком и вперил светлый, благожелательный взор в испытуемого. — Или Кувшин Кающихся вам приглянулся бы больше, а, Джордж?

Секретарь переменился в лице:

— Ваше преподобие, смилуйтесь!

По спине Патрика скользнул холодок — Кувшин Кающихся был неотступной темой его детских кошмаров, ужаса, столь явно мелькнувшего сейчас в зрачках Джорджа Крейгса, что на мгновение ему стало жаль клерка. Кувшин Кающихся, тюрьма-бутылка в Морской башне, куда заключенных спускают на веревке через узкое горлышко в потолке, а после они гниют там, пока не станут кормом крысам или товарищам по несчастью…

— Итак?

— Смилуйтесь…

— Тащите, — кивнул Брихин, более на секретаря не глядя, — что встали, олухи? Йан, Томас!

Когда Крейгса вытолкали вниз по лестнице, во двор и далее в подвал, епископ велел слуге подать горячего эля, копченой сельди, потер кисть правой руки изящными пальцами левой и угнездился в высокое кресло возле камина рядом с племянником, наконец поднявшимся с лавки.

— Положим, поступок его был подл, но заслуживает ли смерти его повторение? — произнес Патрик медленно, глядя на дядю во все глаза.

Брихин смерил его с ног до головы задумчивым взглядом:

— О, не в этом дело, и подлость тут не при чем вовсе. Он заплатит не за письмо, а за… Власти лорда не может быть ни в чем противоречия. Всякий, кто оказывает сопротивление — мужчина, женщина, ребенок — должен быть подчинен или уничтожен. Это не вопрос предпочтений, это вопрос вашей личной безопасности, как господина этих людей — кинсмены должны покоряться вашей воле единодушно и мгновенно, как слушаются разума части тела. Запомните это, граф. И примите во внимание также, что большую часть моих забот возле вас диктует мне не желание или прихоть, нет, тем паче, не мой выбор — я поступаю так или иначе только затем, чтобы чему-нибудь вас научить. Не будьте же бестолочью, мой дорогой — не делайте напрасными эти мирские, столь утомительные мне хлопоты.

Джордж Крейгс исчез из замка вскоре после Крещения — Брихин не стал дознаваться, было ли его рук делом новое кляузное письмо.

Так Патрик сменил старого Джона Хепберна на молодого. Сходства между его опекунами, кроме имени, не было никакого. В старом было больше мягкости, но и больше злонравия, молодой обладал по-фамильному змеиной натурой, но внешне не спешил ее демонстрировать, не имел и мелкой слабины в характере, и был скор на решение и расправу. Причем, последнее, как в случае с секретарем, осуществлял с пугающим хладнокровием.

Помимо перемен в учебном плане, юного графа ждали и новые обязанности. Брихин вменил ему в необходимость присутствовать в судах приора — и Патрик каждую пятницу просиживал после мессы многие часы, принимая родичей, арендаторов, кинсменов, горожан Сент-Эндрюса — каждого со своей просьбой либо жалобой. Поначалу у него челюсти сводило от скуки, но дядя оставался неумолим. Сперва он еще подсказывал Патрику, куда повернуть дело, а за ужином требовал от него разбора случая и объяснения, почему надо было поступить именно так. А после вообще сложил на графа полные обязанности судьи — и с четырнадцати лет Босуэлл уже умел отличить, когда свидетель врет осознанно, а когда человек, напротив, из страха замалчивает правду. Были и приятные моменты — возобновились выезды с соколятниками и псарями, прерванные по болезни и смерти старого приора, к вечеру охотники возвращались в замок, груженые тушей оленя, или вообще ночевали в окрестном лесу, завернувшись в плащи, проводя полночи у костра за разговором. Джон Хепберн любил хорошее общество, и в воскресенье, после мессы, в большом холле замка давали обеды, сопровождающиеся музыкой и куртуазным общением. В воскресенье же приезжал Хантли со своими горцами, но под бдительным оком епископа Брихина, который успевал и с дамами любезничать, и за молодняком следить, коварные планы как-то не клеились. А, кроме всего, граф едва успевал поворачиваться в своем студенчестве, зная, что дядя станет экзаменовать безжалостно, и его на кривой козе не объедешь — латынь, греческий, английский, теология сыпались на него со всех сторон, успевай только уворачиваться. И ежедневно, кроме боев с герром Хаальсом — не меньше двух часов в седле по полям и канавам, перемахивая ветхие изгороди овечьих загонов — и все это на Раннем Снеге, который малейшей небрежности седоку не спустит… В какой-то момент Патрик поймал себя на том, что ему некогда злиться на Брихина за его холодность, ехидство, за все его постоянные словесные укусы, чувствительно щипавшие графскую гордыню. Он даже забыл, когда они последний раз вместе с Гордоном и Хеем придумывали что-то действительно стоящее.