Угроза Джона Лайона, лорда Глэмиса, звучала не более грубо, чем его обычная речь, но у любого вызывала мгновенный и ясный отклик в душе. Леди Глэмис совершенно правильно говорила молодому Босуэллу, что муж не боится Ангуса, но вся правда состояла в том, что Глэмисский тан не боялся вообще никого. Она оскалилась и присела, как лисица на собственный хвост перед прыжком:

— Что ж, и посещения тетушки теперь под запретом? И здесь ваша тупая ревность имеет повод для того, чтоб озлобиться?

— Вы, леди, подзажились при дворе, место ваше — у семейного очага.

— Скажете это регенту?

— Да хоть самому дьяволу, дорогая. Пакуйте ваши тряпки, вы не останетесь тут без меня ни дня.

— Что же… Вы за это ответите.

Джон Лайон только улыбнулся.

Выходя впереди мужа из покоев тетки, Дженет Дуглас Лайон обменялась с леди Килспинди быстрым и темным взглядом. Джон Лайон, шестой лорд Глэмис, в конце апреля внезапно скончался в Лейте, а безутешная вдова действительно отправилась вместе с младшим сыном и телом покойного на север, в Глэмис-касл — похоронить мужа, повидать наследника и устроить дела опекунства.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, май 1528

Дни в забавах летели стремительно, но верный счет им велся еженедельно.

Брихин, прикусив нижнюю губу от усердия, пересчитывал, скрипел гусиным пером, складывал в столбики, сгребал со стола в кошель — в каждый отдельный кошель — и горсточки тяжелых крупных монет, и денежный песок полегче. И затем скрипел пером снова.

— На что это вы тратите мои деньги, ваше преподобие?

Железный Джон поднял голову, посмотрел на племянника. Патрик уютно устроился в кресле возле жаровни, по-мальчишески поджав под себя ноги, но взгляд, которым он прощупывал дядю, был вовсе не детским. Епископ поймал ехидную ухмылочку графа и улыбнулся в ответ:

— На то, чтобы они стали в самом деле твоими. Это ведь деньги семьи, добытые, помимо пота арендаторов, еще и ратными трудами Болтона и Ролландстона… и моими, кстати говоря — отличное было времечко… а ты, если мне память не изменяет, даже не признан еще главой семьи? Пока король не подтвердит твое право на земли и власть, присяги тебе не видать, как своих ушей. Если подтвердит, конечно…

— Уши я прекрасно могу увидеть в ручье, к примеру. Или в медном зеркале. А он может не подтвердить? Ведь я — Босуэлл по рождению.

— По рождению ты — Хепберн, — осадил его Джон, — и советую тебе помнить об этом всегда. А вот как раз от короля ты — Босуэлл, как были Босуэллами твой отец и дед. И дед получил графство от короля, а отец твой — утверждение в тех же правах, как раз сразу после женитьбы на твоей матери. А до того Адам именовался лорд Хейлс, несмотря на то, что лорда-адмирала уже год, как не было в живых. А поведение короля в вопросе распределения земель и власти зависит в настоящий момент исключительно от благорасположения к нам графа Ангуса, чем — расположением — мы похвалиться не можем. Должен бы и сам догадаться.

Промедление, подобное тупику, в юности ощущать особенно нестерпимо:

— Но при вашей ловкости, дядя… вы же можете сделать всё! Есть же особые случаи, есть промашки в законе.

— Я могу сделать всё… но я не могу прибавить тебе возраста.

— Дядя, давайте, что ли, убьем Ангуса? Вот, ей-богу, он мне нимало не симпатичен.

— Кабы то было просто, Арран бы уже расстарался. Зря, что ли, Финнарт при нем ошивается постоянно… Нет, Ангуса надо скинуть бескровно, и пусть его зарежут после, уже без нас.

— Вы твердите об этом без малого месяц. Все то время, пока мы полируем резные панели личных комнат короля, подпирая их спинами. А что толку? Вот это, — граф указал на несколько кожаных мешочков на столе, — это вот все — на что?

— Милостыня, — перечислил Джон Брихин, — и подкуп. Младший грум Его величества, слуга королевского исповедника, истопник Питтендрейка, конюх Килспинди… этот, стервец, берет дороже всех, что, впрочем, не удивительно.

— А конюх-то нам зачем? И нищие?

— Нищие, друг мой, во все времена были прекрасным способом создать молву — сладкую или горькую, это уж как заблагорассудится. И никто, кроме конюха, не скажет тебе верней, когда его господин пустится в дорогу. Короля невозможно выкрасть из Эдинбургского замка — и Ангусу это известно лучше всех — но такая возможность может представиться, когда граф вывезет его с собой за пределы города. Благодаря слугам из дома Дуглас я знаю, когда это произойдет.

— И что потом? — нетерпеливо спросил Патрик.

— Этого никто не знает, господин граф. Но однажды фортуна повернется к нам спиной, как писал Петроний, и тогда мы можем кое-чем подразжиться… или лишиться собственных голов. Напишу-ка я брату, — решил Брихин, — тебе не помешает своя сотня под размен… если что.

Сейчас он говорил о сотне кинсменов, как о колоде игральных карт.

— Ах, вот о чем вы хлопочете, ваше преподобие… — пробормотал граф, пристально глядя в угли жаровни.

Шотландия, Эдинбург, май 1528

На что, чтоб устроить дело младшего брата, Патрику Болтону потребовалось десять дней с минуты, как епископ Брихин упомянул об этом матери. Уильям Лайл, так называемый «принц воров», вышел со Спорной земли на Среднюю марку Шотландии с благородным размахом. Горело всё, всё было разорено в пределах десяти миль от английской границы. Земли короля и манор леди Флеминг подверглись прямому нападению. Джеймс Стюарт был в лютом бешенстве, его трясло, как в припадке пляски Святого Витта, и орал он на регента так, что слышно было за три комнаты от спальни короля:

— Где ваш мир, Ангус? Где ваш поганый Бервикский мир с моим дядей⁈ В чем он? Вы не в состоянии защитить от англичан даже угодья своего короля, не говоря уж о простых людях! Не можете справиться в одни руки — я поеду в Приграничье сам, королевским судом разгребать навоз, наваленный вами кучей за эти годы…

«Поеду в Приграничье?» Да одна такая попытка уже стоила Ангуса бунта, учиненного Уолтером Скоттом Бранксхольм-Бокле, имевшего целью именно освободить короля от регента! Джеймса ни в коем случае нельзя отпускать на вольный выпас, в особенности, на Границу.

— Джордж, — сказал брату Ангус, выйдя от Его величества, не именуя прямо, — подзажились эти паршивцы при дворе. Убери его.

Болтон-тауэр запылал повторно, однако на сей раз Джон Брихин и не подумал тронуться с места.

— Всегда за шашни Джонни расплачивается кто-либо из нас, — спокойно подвел итог Патрик Болтон, поднимая на подмогу родичей по жене Хоумов Веддербурна, и послал человека к «принцу воров» вдругорядь. — К чему бы это?

— Следующий ход наш, — молвил епископ Брихин. — Когда король тебя спросит…

— Что? — переспросил граф, но по выражению лица более, чем по ответу, понял, речь идет о той самой награде и милости за службу, о которой Джеймс Стюарт все еще пытал его временами.

— Ходатайствуй за Морэя.

— Я, должно быть, ослышался?

— Нет, конечно. Приор Сент-Эндрюса имеет право быть в Совете короля. Ты оставил этот пост ввиду искания прав иных. Меня Ангус наверх не пропустит, а Морэя поддержит Битон. Действуй же.

И Битон действительно поддержал, как поддержал и отчим Белокурого — Джон Максвелл, и даже Уолтер Скотт, которому до «Повелителя шлюх» было дела немногим больше, чем до прошлогоднего снега, прислал свой голос с гонцом. Огилви, еле живой от подагры, согласился с персоной Морэя! Уж расположения Огилви-то когда успел достичь этот дьявол в сутане? Морэй объявился в Эдинбурге со скоростью незамедлительной, припал к руке государя, благодаря за честь, оговаривал, льстил, подличал, лгал… и попытался было даже подсидеть рекомендовавших его.

— Но здесь, — разумея Босуэлл-корт, сказал граф дяде, — его не будет ни при каких ваших высоких расчетах!

— Само собой, — отвечал тот и прозрачно намекнул кузену, что в свое гнездо не гадят.