— Удавить этого сосунка надо было еще в колыбели, — молвил Килспинди. «Серая сталь» — о да, и сталь эта, кроме манер, была и в глазах его, и в голосе, столь непреклонная и холодная, что, касаясь, остужала все живое. Но в нем также было и странное обаяние, присущее всем Дугласам — горячей крови под ледяной коркой. — Да и сейчас… хлопот меньше будет, Арчи.

— Зачем? — пожал плечами в ответ граф Ангус. — А за Хермитейдж я потом с кем стану тягаться? С Болтоном? С Ролландстоном? Там двое взрослых быков в наследниках, но мальчишка будет куда податливей, когда запутается, как следует.

— Ах, вот ты о чем думаешь…

— О чем еще я могу, по-твоему, думать теперь.

Ангус — жар стяжания, присвоения, довольства властью. Ось мира ломалась, когда воле его бывало оказано сопротивление, не иначе. Леди Глэмис смотрела на брата тем мягким, чуть кошачьим взором, который умело скрывал легкое пренебрежение красивой женщины к сильному, но суетному мужчине:

— Бог ты мой, ему же… шестнадцать, да? Совсем дитя.

— Дженет, ты плохо разглядела, дитя достаточно зрелое, чтоб доставить нам немало хлопот. Да и не он беспокоит меня, а его дядя…

— Молодой епископ? — леди Глэмис отняла у сына ароматницу, вернула ее на пояс платья, поцеловала мальчика в макушку. — Довольно приятное лицо и манеры.

— Кроме лица и манер, у Джона Хепберна есть голова на плечах. Они месяц были в Стерлинге у Маргариты, прежде чем явиться сюда… с чем? Джон, сколько я помню, никогда не делал ни одного движения не к своей выгоде, в простоте. Из сыновей этого покойного скота, первого Босуэлла, он — худший. Он да еще, пожалуй, Болтон.

— Арчи, — молвил Серая сталь, — мы от них достаточно претерпели, от этого рода, верно. Но то было в иные дни. Теперь-то Дугласов не пошатнуть. Но твой страх может раскачать нас…

— Мой… что⁈ — регент взглянул на родственника так, что любой иной вжался бы в пол, но Серая сталь только сухо улыбнулся. — Ты, дядя, видел, что за тряпку он приволок на своих плечах⁈

— Так тряпка пугает тебя?

— Если б он содрал кожу своего деда с его трупа и явился в ней в Эдинбург, словно Геракл в львиной шкуре — это и тогда не выглядело бы столь красноречиво.

— Но тряпка не есть броня, — возразил Питтендрейк, — не есть и угроза… или тебя задели те гнилые слова, про твою покойницу? Да кто там теперь докажет, если концы в воду, и сами не стали дознаваться тогда? Не похоже, чтоб эта парочка явилась требовать суда или чинить возмездие.

— Они не посмеют, — отвечал Ангус. — А тогда и некому было вызнавать. К счастью. Эта старая сука Хепберн даже не приехала на похороны своей дочери… так боялась оставить сынков без присмотра, чтобы не перегрызлись.

— Но и отправила младенца-наследника подальше, так? — подсказал Питтендрейк.

Ангус кивнул:

— Да. Опекунство над его землями осталось в семье… к сожалению. Крайтон, Хейлс, шерифство Бервикшира и… — он помолчал, но лютая жажда вскипела в голосе. — И Хермитейдж!

— Хермитейдж, — отозвался Питтендрейк эхом. — И немало денег за всё это!

— Порядком. Едва ли не больше, чем с Хантли.

— И мы упустили…

— Некстати, знаешь ли, оно было. Надо было уцепиться и удержаться, когда Арран поднял мятеж против моего с Маргаритой брака, когда Гамильтоны хлебнули крови с нашей стали на «Чистке мостовой».

— Тебе, Дженет, не кажется, что Джеймс Финнарт уж слишком любезен в последнее время с нашим регентом? — спросила тем временем леди Изабелла племянницу.

— О, — отвечала та, усмехнувшись. Маленький Джон Лайон грелся в кольце ее рук, прильнув лицом к вышитому партлету. — Я же приложила к тому немало усилий…

— Не стану спрашивать, понравилось ли тебе.

— Уже спросила. Да. Но чрезмерная любезность Джеймса с Арчибальдом — уже не моего ума дело.

— Ты сказала ему?

— Арчибальду? Сказала, что Джеймс Финнарт может сменить сторону, если найдет это удобным для фамилии Гамильтон, и Арран поддержит старшего сына. Но Арчибальд считает, что мы сейчас на волне, что нас не остановить…

— Уверенность равно обманчивая и опасная.

Но леди Глэмис, задумчиво дуя в затылок сына, ероша мальчику волосы, сказала только одно, то же, что в зале, наблюдая брата в ссоре с Босуэллом:

— О, это же Арчибальд…

А братья Дуглас продолжали вспоминать былые дни. Упущенная возможность опекунства над молодым Босуэллом теперь казалась им особенно досадной — когда дитя расцвело и явилось ко двору с полным сознанием своих прав и свобод. Прав, впрочем, не утвержденных Тайным советом короля… примерно треть которого находилась сейчас в этом зале, а прочие — Арран, Огилви, Максвелл, Морэй — если не прямо ели с руки графа Ангуса, то имели серьезные основания считаться с ним.

— И что теперь, Арчи? — вернул племянника от созерцания прошлого к настоящему Килспинди.

— Теперь? — Ангус оторвался взором от виски, янтарно поблескивающего в чарке, сделал большой глоток. — Живой этот парнишка пока мне нужней, чем мертвый. Пусть побегает, погуляет, споткнется… я подожду. Возьмем за горло, когда замешкается. Без дядюшки — этого надо отправить обратно к нам, в Брихин, в Ангус. А там мальчишка живо согласится заплатить замком, скажем, за… хоть бы и за государственную измену. В шестнадцать лет легче расстаться с любым имением, чем со свободой… навеки.

— О, — обронил Серая сталь, — к чему сразу разговор про измену, и много ли хлопот, умеючи? Украсть, спрятать, взять выкуп за жизнь — землею… что для нас нового-то, дети мои? А даже если и убить — что такого? И следующий наследник Хепбернов будет сговорчивей, помня о судьбе предыдущего.

— Тем более, — дополнила супруга его слова, — что у нас есть и та, кому он может поверить — по незнанию, собственная его тетка.

Питтендрейк улыбнулся жене дяди — темный взгляд его ласкающе прошелся по ее фигуре, охватив внимательно, словно обняв:

— Поговорить с вами, Изабелла, одно удовольствие.

Она хмыкнула:

— А не говорить — другое, верно, Джордж? Она сейчас прибудет.

Сказала еще прежде, чем мажордом возгласил в дверях холла. Впрочем, «предчувствиям» Изабеллы Хоппар в этой семье не удивлялись, называя их даром Божьим. Высокая дама, темноглазая, с чертами скорей резкими, чем привлекательными, в полном трауре, несмотря на то, что вдовство тянулось вот уж пятнадцать лет — или тем самым она, еще в миру, приготовлялась к грядущему монашеству?

Изабелла Хоппар поднялась, как хозяйка, навстречу гостье.

— Джоанна… — мягко сказала она, — душа моя, как рада я видеть вас под моим кровом — не столь по родству, сколь по сердечной склонности. Милости просим к столу.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528

Закрутило и понесло.

Рассветало по весне все раньше с каждым днем, темнело позже, но часов в господних сутках Патрику Хепберну не хватало все равно. Вот и назавтра предстояла ранняя побудка к мессе, сшибка на мечах с неугомонным епископом вместо завтрака, королевская охота допоздна, с завершением танцами в большом холле, там, на скале — вместе с ужином, а то и взамен его. С Брихином граф едва виделся, утомленный придворными обязанностями, возвращающийся домой заполночь, однако епископ стоял на страже общих интересов незыблемо.

— Ну, каковы успехи? — спросил он племянника дней десять спустя представления ко двору.

— Не о Дугласах вы же спрашиваете, надеюсь?

— О них было бы бессмысленно.

— Джордж Ситон со мной в друзьях, покуда не видит тетка, — доложил граф. — Джен Флеминг выпрыгивает из корсажа платья, задыхаясь от желчи…

— А сам Флеминг?

— Лорд Малкольм скорей доброжелателен, — отвечал племянник, поразмыслив, — хотя и себе на уме. И старый Огилви давеча говорил со мной весьма любезно. Хью Сомервилл — пустоголовый болван, но лучше меня обращается с турнирными жеребцами, скотина. Гилберт Кассилис… ни рыба, ни мясо, но в пост сойдет и таким.

Брихин кивнул с одобрением.