Юная послушница-кларетинка затворяла за ним дверь холла, и ресницы ее дрогнули, но не осмелилась поднять глаз, когда праведник легонько провел кончиками пальцев по щеке в жесте, слишком вольно благословляющем, и пастырский аметист блеснул на его руке.

Садясь в седло, епископ Брихин размышлял о том, что весьма незавидное наследство оставил по себе потомству первый граф Босуэлл — если не считать земельных наделов, конечно.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбургский замок, апрель 1528

Джеймс Стюарт, милостью Божьей пятый король Шотландии этого имени, и в самом деле проникся симпатией к Патрику Хепберну. Дивный граф, которого здесь, в Эдинбурге, и король, и регент — тот сквозь зубы — больше называли по масти, Белокурым, по-прежнему почти каждый день проводил на скале, во дворце. Он делил с королем и деятельность, и скуку, и резвость, и печаль, и соколиную охоту, и оленью травлю, и ленивое ничегонеделание возле камина. Хепберн сделался в то время для него решительно необходимым — отчасти за свою красоту, отчасти за веселый нрав. Хепберн так искренне горел служить, и при том так несомненно не хотел за свою службу вознаграждения, полагая в самой службе королю единственное свое счастье… рядом с ним, державшим себя почтительно без подобострастия, Джеймс сам себе казался красивее, сильней, свободней. При близком рассмотрении Джеймс Стюарт по-прежнему производил на графа престранное впечатление. Железный Джон утверждал, что король плохо образован — что было правдой, но умен и коварен — в чем Патрик серьезно сомневался, доверяя собственным глазам и ушам. Джеймс был охоч до музыки и поэзии, но не умел ни петь, ни сочинять стихи, ни играть на каком-нибудь приличном королю инструменте. Он постоянно, все детство и отрочество, чему-то обучался, но не знал ни одной науки путным образом, и даже на латыни писал с чудовищными ошибками. Все его воспитание составляло некоторое умение танцевать, а все практические навыки жизни были почерпнуты из трактатов по искусству охоты. То, что Брихин принял в нем за коварство, Патрик полагал всего лишь потребностью в безопасности, в защите. В конце концов, большую часть жизни король провел, переходя из рук в руки, как ценный приз для очередного ловкого кондотьера. И за годы такого существования Джеймс выработал в себе неплохую привычку казаться безобидным, но с памятью — даже со злопамятством — у него был полный порядок. Это Босуэлл понял по легким словесным укусам, отпускаемым королем регенту постоянно, заметным именно в сравнении с той теплотой, которой король дарил его самого. Иногда Джеймс бывал благосклонен к Ангусу, иногда — нет, но расстояние между своей особой и регентом соблюдал неукоснительно, как если бы постоянно держал в руке обнаженный клинок — острием к противнику. Этот воображаемый клинок приопускался, только если к Джеймсу приближался Дуглас Килспинди — в персоне Серой стали было нечто, в его манерах, во взгляде, в мягкости, с которой обращался он к королю — что вызывало уважение, какое испытываешь к ядовитой змее. Джеймс Гамильтон Финнарт взирал на Босуэлла, словно на ручную обезьянку, внезапно вошедшую в милость, Сомервилл пытался занять денег, дамы шушукались, леди Флеминг злословила, Питтендрейк обаятельно улыбался, впрочем, тот улыбался всегда… а регент? Патрик с момента ссоры держал себя с регентом холодно, но учтиво, а для прочей публики умело изображал пустоголового малого — красавца и болвана. Но почему-то никакого недовольства со стороны регента в том, что Хепберн теперь слишком часто проводит время у короля, видно не было. И это сильно настораживало Брихина.

— Ну, и какая это вражда, дядя? — спросил его как-то граф. — Сдулся ваш грозный Арчибальд Дуглас!

На пасхальной службе в Холирудском аббатстве сквозняки гуляли такие, что милая леди Флеминг схватила сильнейший насморк, над чем за глаза немало потешался ее брат-король, вслух, впрочем, бывший весьма заботливым с захворавшей.

— Черт знает что такое, — заметил он Дивному графу, — в стенах дыры шириной с бычью голову, шпалеры от них раздувает, как паруса на «Единороге» в шторм… дай срок! Первое, что стану делать, войдя во власть — это строить… и перестраивать!

— Каким же образом Ваше величество предполагает войти во власть?

Но король только улыбнулся, легко кивнув на Питтендрейка, с отдаления пристально рассматривавшего молодых людей. Король рассеянно прохаживался по нефу церкви, свита следовала за ним по пятам. Патрик Хепберн сопровождал сюзерена — на полшага сзади, но всегда под рукой.

— Тут и лежать удобно, — поделился с ним наблюдением Джеймс, с особенной любовью озиравший могильные плиты, — здесь или в Данфермлине… по мне, так здесь лучше. Жил и умер — окно в окно, — сказал, разумея слитную близость аббатства и дворца Холируд.

Он говорил о смерти с готовностью истинного христианина, как об обыденности, понятной для каждого здравомыслящего. Говорил о смерти, словно о способе перехода — неприятном, но в жизнь вечную, как раз теперь, когда вокруг них оттаивала жизнь плотская, тленная, но сладкая по молодости несказанно. Весна входила в город… все цвело, пахло, пробуждалось, свежестью несло от залива, со стороны Лейта, и Трон Артура, Вершина стрел — и тот покрывался пятнами нежной зелени на сером камне. Воздух полон был привкусом приближающегося тепла, но уже на другой день лепестки сбивало с веток холодным дождём. Все, как и бывает в придворной жизни, сказал бы Джордж Гордон, плотно застрявший в родных пенатах — Ангус не пускал своего воспитанника к королю, опасаясь влиятельности имени Хантли среди горцев. Кровь бежала быстрей у Патрика Хепберна в жилах от ощущения того, что будущее творится сейчас, и он твердо намерен был одержать верх в этой игре.

— Ты — как птица небесная, Хепберн, — сказал ему внимательный Джеймс, — не сеешь, не жнешь… чем жив-то?

— Вашим благоволением, мой король.

Он так говорил это «мой король», что невозможно было не поверить в принадлежность — с обеих сторон. Россыпь веснушек на скулах и переносице, обычная для всех рыжих, детскостью выводила Его величество из себя, а Хепберн, со своим скульптурной чистоты лицом и яркими очами, напротив, выглядел старше своих лет. Ростом почти вровень, но Стюарт немного ниже, и обоим семнадцатый год, и поменяйся они платьем, еще неизвестно, кто в глазах толпы сошел бы за короля. О чем думал Джеймс Стюарт, глядясь, как в приукрашающее зеркало, в любимого на сей момент кузена? О, адский соблазн — заполучить в полное владение живую душу, не по праву сюзерена, а по склонности сердца!

— Но что-то ведь все-таки тебе нужно? — спросил король.

— Не проси ничего у короля, — наставлял Брихин едва ли не ежеденно, — не проси ничего, кроме присяги. Неисполненный долг государя по отношению к тебе станет привязывать его крепче и крепче, вместе со стремлением узнать твою подлинную цену…

И Дивный граф в ответ улыбнулся, промолчал, поклонился королю.

На пасхальной неделе, после службы в церкви Святого Катберта, там же, в часовне, Джон Хепберн исцелял наложением рук и частицей тела Христова. Сосредоточение его было выше молитвенного, лицо бледно, глаза полузакрыты, когда прикасался к страждущим. Руки, слишком изящные для бойца, руки лорда — но и руки лекаря также, Патрик помнил тепло, исходящее от них, в растянутой лодыжке, но знал лучше прочих, каковы они и в бою. Исцелений мгновенных не бывало, однако многим становилось легче, они и после приходили в Босуэлл-корт, простаивая во дворе, ожидая повторного благословения. В этой милости — беседы, благословения, подаяния — епископ не отказывал никому, хотя к концу дня был полужив от усталости.

— Дядя, как вы это делаете?

Джон Хепберн встряхнулся, приходя в себя, словно пес, за шкирку извлеченный из глубокой воды:

— Я? Господь делает, граф. Вера творит чудеса, и вера горами движет…

Их вера, не его собственная, конечно. Тот единственный случай веры, который они не обсудили, ибо он лежал глубже всего, что Патрик мог предположить о епископе Брихине — на какой-то слегка устрашающей глубине.