Она сказала «наш», отметил про себя Джон, и это, пожалуй, главное. И сел напротив сестры. Между ними повисло молчание, потом вдова Ситон переменила позу, приняв решение, рука ее сжала францисканский крест.

— Хорошо, он будет принят, как ты того хочешь. Но не проси меня еще и присмотреть за ним!

— Боюсь, это тебе и не по силам, — вздохнул Брихин.

— Мне? Не по силам мне⁈ — взметнулась она.

Казалось, даже трен траурного платья пошел волнами от ярости.

— Или, по-твоему, я скверно справляюсь с воспитанием твоего племянника⁈

— Он — Ситон, этот — Хепберн, — отвечал Джон с раздражающим спокойствием, — разница, как между мертвым и живым.

— А что, у епископов новая манера теперь — ударять в больное любым словом?

— Прости. Я полагал, что за пятнадцать-то лет боль несколько притупилась.

— Несколько, но не совсем. Уинтон, Джон.

Брихин улыбнулся:

— Согласись, сестра, чудовищная несправедливость фортуны для нашего отца в том, что наиболее похожими на него уродились мы двое — я, священник его милостью, и ты, женщина шуткой Господа. Доспех воина был бы тебе к лицу. Ничего не спускать ни чужим, ни своим, так?

— Так, — согласилась вдова Ситон. — Иначе сожрут. Считать ли это согласием?

— Не я распоряжаюсь землями фамилии.

— Но ты распоряжаешься ее сердцем.

— И это ошибочное мнение. У леди-матери и в более молодом возрасте было не слишком-то много уязвимых мест.

— Но ты их знаешь.

— Я о них догадываюсь. Как они будут использованы, зависит от того, чья кровь возобладает в тебе, Джоанна — наша или все-таки Дугласов.

— Ты хочешь, чтоб левая длань поменялась местами с правой? — первый раз за всю беседу она улыбнулась. — Я не могу осветлить цвет глаз или разделить эту самую кровь в моих венах. Не перехитри сам себя, Джон Хепберн.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, апрель 1528

Пахло пахотой, мокрой землей, влажной шерстью галлоуэев, говор голубей на башне Горлэя оглушал. Не сказать, что он соскучился по этим звукам, запахам, краскам, быть здесь означало частью проваливаться в свое прошлое, о котором епископ Брихин порой охотно забыл бы навсегда. Но Хейлс стоит и будет стоять нерушимо, даже когда беспокойный дух его отлетит к небесам.

— Уинтон? — переспросила леди-мать. — Ты в своем уме, Джон? Почему я должна отдать этой суке Уинтон? Это земля Уилла.

Маргарет Хепберн, с головой полностью седой, до единого волоска укрытой во вдовий чепец, распоряжалась властью и деньгами семьи ничуть не щедрей, чем в зрелости. Кожа лица ее напоминала истончившийся от исправлений пергамент, страницу молитвенника, на которой год за годом записывали и стирали даты рождений и смертей, руки ее сразу брались за четки у пояса, когда не утруждались пером и чернильницей… похвальная потребность быть вечно занятой, избавляющая прежде всего от скорбей о собственной душе — потребность, которой она наградила и его самого.

— Вы не хуже меня знаете, что это не земля Уилла.

— Так что с того? Джоанне придется смириться, ничего не изменишь.

— Потому, положим, что вы ничего не хотите изменить.

— Я не собираюсь в угоду странным идеям обирать твоего брата, Джон.

— Возможно, я с ним договорюсь. Вот что еще… Леди-мать, запомните два важных слова — Уильям Лайл.

— Принц воров⁈

— Станете писать к Патрику, матушка, напишите ему и это имя также. Мне нужно, чтоб он обратил внимание на этого молодчика, если, конечно, сэр Уолтер Скотт не настигнет и не повесит его раньше нас. Ангус ведь отнял у Болтона верховный суд по Лиддесдейлу? Теперь там правит именно Уот Вне-Закона?

— Да, и Патрик немало раздосадован.

Брихин кивнул:

— Значит, ему не потребуется много времени, чтоб выполнить то, о чем я прошу.

— Не припомню, Джон, чтобы ты о чем-то просил.

— И не надо припоминать, просто напишите ему.

— Напиши ему сам.

— Едва ли он станет с охотой исполнять мои приказы. Мне же благоволите отдать печать.

— Какую именно?

— Печать Босуэлла.

— С какой стати она понадобилась тебе?

— Она понадобится ему. Леди-мать, вам вскорости приносить присягу, возвращая права владения нашему графу. Смиритесь уже с тем, что наследник, к сбережению которого вы приложили столько усилий, вошел в возраст.

— Ее сын!

— Думайте о нем, как о вашем старшем внуке, это верней, — посоветовал Брихин.

— Он похож на Адама?

Епископ смотрел в окно, на некогда столь им ненавидимый двор, бурлящий весенней жизнью крупного поместья. Хейлс, Западная башня, графские покои, где родились все сыновья первого Босуэлла, логово, берлога, нерушимое убежище, ныне пропахшее лекарственными травами, старушечьим духом — все это будет очищено от призраков памяти, лишь только права наследства вернутся к Босуэллу третьему, и мать отправится отсюда во вдовий дом. И все переменится здесь… к лучшему? Бог весть. Хотелось бы.

Но мать ждала ответа.

— Если только телосложением, — сказал наконец. — И еще глазами. Желаете, могу доставить его вам повидаться, леди.

— Не прежде, чем выполните то, что вам назначено, — отрезала та, опуская взор к вороху счетов по хозяйству.

Ответ предсказуемый. Маргарет Хепберн страшится увидеть во внуке то, что есть в ней самой и в ее младшем сыне — стюартовскую породу, отличную от крови Хепбернов, Маргарет Хепберн до сей поры не доверяет, хотя и смирилась. Но еще страшней, чем нелюбимую невестку, ей было бы увидеть в чертах внука и тень погибшего первенца… ибо тот, кто сказал, что рана Флоддена зажила, никогда не терял сыновей.

Его преподобие Брихин уже изволил покинуть родной дом, и штандарты с его гербом растворились на дороге к Трапрейну, когда вдовая графиня Босуэлл хватилась не только печати внука — что было более-менее естественно — но и своей собственной, малой.

— Кто там, Лайл? — хмуро спросил Патрик Болтон вслух, прочитывая письмо леди-матери, прибывшее в долину Лиддесдейл на закате третьего дня, с гонцом, полумертвым от долгого пути в холмах. — Джонни хочет Лайла? А не много ли хочет Джонни?

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Глаза милорда регента вспыхивали темным пламенем при одном только упоминании имени молодого Босуэлла. Так волк не рассуждает, надо ли вцепиться оленю в бок — он идет по чутью.

— Дженет, — велел Ангус в те дни сестре, — это надобно сделать скорейше!

Шлейф платья прошуршал по изразцам пола, змеиный звук — к змеиному телу, леди обронила веер, и он повис, покачиваясь, на витом золотом шнурке, на ее запястье, словно отказывая:

— Парень прилип к своему двоюродному братцу, проводит все дни в Ситон-хаусе, ты что, хочешь, чтоб я явилась к ней домой и за руку увела его оттуда? Похоже, Джоанна некстати вспомнила о своей второй крови.

— Он что-то пообещал ей! — сказал Ангус, хмурясь, разумея Брихина. — Знать бы, что…

— Арчибальд, — Серая сталь поморщился, — ты отвлекаешься на пустое… главное сейчас — не этот мальчишка, а король. Ты упускаешь главное, Арчи. Король недоволен положением дел на Границе, королева-мать снова пишет ему — и Джеймс ябедничает английскому дядюшке, вот-вот он попытается сорваться с крючка…

— Господь с тобой, уберем чертова щенка, который его подзуживает — Джеймс снова станет шелковым, вот увидишь, — отвечал Ангус Килспинди. — Джеймс — трус, у него не хватит духу посягнуть на нас.

— Или ты недооцениваешь короля, или заблуждаешься, — тихо молвил тут Питтендрейк. — Он…

— Что⁈

— Он вырос, Арчибальд, пока ты смотрел за ним, но большей частью — мимо него. И не Хепберн теперь наша главная забота, дядя прав.

— Не морочьте мне голову, вы оба, — Ангус передернул широкими плечами, велел. — Сделай это, Дженет.

— О! — сказала она. — А Финнарт?

— К дьяволу Финнарта. Впрочем, если ты хочешь в свою постель двоих, я не возражаю.