— Да ну? А туда пускают таких епископов, как ты? — и, усмехнувшись, Уильям Хепберн дал шенкеля своей быстрой низкорослой лошадке.

Впереди, в дождливом июньском дне, доживал последние часы покоя ничего не подозревающий Эдинбург.

— Развернуть штандарты Его величества! — приказал железный Джон.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, июнь 1528

— Я, ваша милость, от Его величества распоряжение получил следующее: в Парламенте и на Маркет-Кросс прочесть прилагаемый документ, и чтобы народ восхитился, а участвовать в боях мне не предписывалось, и к этому я категорически не расположен, то есть, отказываюсь наотрез!

Патрик Хепберн не знал, смеяться ему или браниться. По прибытию в Эдинбург выяснилось, что ему достался весьма строптивый герольд. Первый помощник лорда-провоста Стерлинга, сэр Томас Дэвидсон, судья — а именно он был выбран королем для этого поручения — скромно молчал всю дорогу, устрашенный воинственными манерами епископа Брихина, однако, оказавшись наедине с молодым и более, как ему показалось, покладистым графом Босуэллом, тут же изъявил протест.

Но не тут-то было. Если внешность графа и создавала обманчивое впечатление чуткого сердца, то речь Босуэлла надежды на понимание у судьи не оставила ни малейшей.

— Мэтр, — улыбаясь, отвечал граф, — даю слово, что не поставлю вас в первый ряд бойцов и обеспечу любым оружием на ваше усмотрение. А уж пожелаете вы воспользоваться им или нет — дело ваше. Мои люди, по мере сил, конечно, будут оберегать вас, однако уличный бой, вы же понимаете, дело непредсказуемое…

— Но, граф…

— Вперед, сэр Томас, у нас нет времени на разговоры впустую.

Сады за Грейфрайерс из-за погоды были пустынны, даже птицы едва пересвистывались в мокрой листве. Люди Босуэлла мирно ехали по улицам, переговариваясь между собой, в том теплом покое, который обычно предшествует большой драке. Где-то вот так же в пригородах, один — от Грассмаркета, другой — направляясь на Коугейт с южной стороны, в город заходили и братья Хепберны… Едва на милю оторвавшись от родственников, Патрик свистнул к себе Рыжего Роба:

— Развернуть штандарты! Я не войду в столицу, как вор.

— Но, ваша милость, однако же, их преподобие…

— Роб, я — твой лэрд и твой капитан, — произнес Белокурый очень спокойно, но прозвучало это так, словно он взял за горло сорокалетнего налетчика.

Роб хмыкнул и поскреб в затылке, а затем махнул рукой своим. Такой граф определенно был больше ему по вкусу, чем сонный мальчишка, половину похода безучастно боровшийся с зевотой, а вторую — препиравшийся с дядей по поводу командования.

Под мелкую влагу, сыплющуюся с небес, вышли из чехлов, слабо колыхаясь от конского шага, фамильные штандарты.

Один — снежно-белый. Алые стропила и роза. Пара львов combatant.

И голова бешеного белого коня с разорванной уздой — на другом.

Собственно, если он хотел спровоцировать Дугласов на драку — больше Патрику ничего уже и не требовалось, даже герольда. Более вызывающей манеры, чем верхом прогуливаться по столице под своими эмблемами, будучи при том дважды неудавшейся жертвой графа Ангуса, трудно было себе представить. Но Белокурый вывез мэтра Дэвидсона на Маркет-Кросс, к тому кельтскому кресту, откуда обычно зачитывались все королевские указы. Конные Хепберны окружили герольда кольцом на расстоянии десяти футов…

— Читайте, мэтр, — велел граф. — Да не торопитесь, излагайте с чувством!

Здесь было побольше народу, чем в предместьях — Маркет-Кросс жил своей торговой жизнью независимо от дождей, на паперти Сент-Джайлса, поближе к стене собора, укрываясь от ветра, жались нищие. Кое-кто из них узнал графа, начал выкрикивать здравицы в чаянии мзды.

— И таким образом… принимая во внимание… обращение помянутого Дугласа к неприкосновенной особе Его величества Джеймса Пятого Стюарта…

— Это кто тут осмеливается обзывать великого графа Ангуса помянутым? — раздалось над головами калек, и, когда горожане осторожно начали расступаться перед конными, стало понятно, что Дугласы выползли на приманку, и вот-вот начнут кипеть, раздувать.

Герольд запнулся, граф и ухом не повел:

— Читайте, мэтр!

— … а также, принимая во… во внимание и прочие незаконные про… проступки по… помянутого Арчибальда Дуг…

— Ты, боров, закрой хлебало, кому сказал! Не то забью твою поганую глотку арбалетным болтом, — раздался тот же дружелюбный голос.

Мэтр Дэвидсон побагровел теперь не только от страха, но и от возмущения. Конечно, в судье был лишний десяток фунтов плотности тела, но чтобы — боров!

— Смотрите-ка… кто это снова приволок в Эдинбург дохлую лошадь? — продолжил говоривший, указав на штандарты Хепбернов. — Эй, парни, покажем им дорогу на бойню, где с такой падали снимают шкуру?

Теперь Патрик отчетливо разглядел противника. Ну, надо же такому было случиться… из всех возможных первых жертв среди кровников ему выпал именно этот человек — один из кузенов Килспинди, опытнейший рейдер Джорди Пегий Пес Дуглас, которого так прозвали за не по возрасту присыпанные сединой виски… и за то, что после него пленных не оставалось совсем. Именно он — или сам Ангус — зарубил на «Чистке мостовой» брата старого графа Аррана.

Рыжий Роб наклонился с седла к графу, спросил вполголоса:

— Валить его, мой лэрд?

— Не сразу, Роб, пусть сперва выйдет из-за городских… читайте, мэтр!

— По… посему объявить горожанам и гостям нашей столицы, что помянутые Дугласы, а именно… бы… бывший регент королевства Арчибальд…

— Бывший? — Пегий Пес выехал наконец в сопровождении своих на открытое место, и меч его теперь помещался открыто для взора любопытствующих, поперек лошадиной холки. — Да ты, боров, видать, совсем заврался! Граф Ангус — был и есть верный слуга Его величества и регент Шотландии…

— Был, — прозвучал наконец ледяной голос Босуэлла. Патрик махнул рукой, и круг конных расступился, открывая его вместе с герольдом. — Джорди Дуглас, и ты, и твой вожак Ангус вне закона… с сегодняшнего дня, с нынешнего часа, когда здесь объявлена воля Его величества короля Джеймса. Каждый из вашего рода, оставшийся в столице позже вечерней мессы, есть изменник государству, и за то будет лишен жизни. Я все сказал, наследственный констебль Эдинбурга, граф Босуэлл.

— То есть, мастер Хейлс, а, белокурый малыш? — расхохотался Пегий Волк. — Давненько, щегленок, тут не было слышно детских песен! Зачем ты вернулся в Эдину? Кому первому — королю или твоему вяленому дядюшке — надоела твоя румяная попка?

— Валить, мой лэрд⁈ — изнывал Рыжий Роб Хепберн.

— Не сейчас… — и Патрик возвысил голос, как ни в чем не бывало. — И в другой раз предлагаю тебе, Джорди Дуглас, именуемый Пегий Пес, собрать своих людей и покинуть город, ибо я не хочу невинной крови.

Он хотел, чтобы его услышал даже не Дуглас, а город.

И город его услышал.

— А невинной крови не будет, — улыбнулся Пегий Пес и потащил из ножен клинок. — Только твоя, мой мальчик…

И в долю мгновения, предшествующую тому, как лезвие меча Джорди Дугласа полностью показалось на свет Божий, с губ Патрика Хепберна внезапно сорвался древний, хмельной крик:

— Иду навстречу!

О, как он долго ждал этого момента, почти всю свою жизнь, как сладко было ощущать его на губах, дедовский зов, как мед, как яд, как вино, как грядущую смерть — свою или врага — да какая разница! Как не было разницы молодому Босуэллу, кого, по выражению Роба, валить — ибо он был в седле, на Раннем Снеге, во главе своих людей и в бою. Он был рожден для этого, взращен и воспитан, вот для этого только — и ни для чего другого…

И клич его разом подхватило под сотню хрипатых глоток лучших рейдеров Ролландстона.

С воем Хепберны лавиной устремились на слегка опешившего противника.

После ему казалось, что его настоящая жизнь началась именно тогда — словно он весь превратился в правую руку, в продолжение меча, сияющего в бойне. Тело жило будто само по себе, Патрику не нужно было думать, как поступить и что сделать, кости, жилы, мускулы — все пело, все связалось в единое целое, создав из него подобие разъяренного кентавра, крушащего врагов направо и налево. Хвала и слава Брихину и Хаальсу, долгие годы мучившим юношу бесчисленными фальшивыми боями — они могли гордиться своим учеником. Только одно слегка удивляло Белокурого, и на это в драке ему нужно было сделать поправку при работе руки — плотность человеческого тела. Конечно, это было похоже на свиные туши, на которых они с епископом тренировали рассечку — до пояса, голову прочь, поперек — но живое мясо все ж таки ощущалось по-другому. Ранний Снег, по старой привычке, поднялся на дыбы, нанося удары копытами по головам наступавших… Белокурый малыш обернулся форменным чертом с такой стремительностью, что несколько мгновений Пегий Пес просто молча смотрел в ошеломлении, как падают под ударами его бойцы… «Босуэлл! Иду навстречу!» — орали нападающие, вынося противника с Маркет-Кросс. Горожане давно кинулись врассыпную, а нищие прибегли к защите церкви… Патрик в азарте боя даже не думал, где дядья, и куда надо направить врага, чтобы Джорди попал под встречный и смертельный поток Хепбернов.