Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528

В те поры Хепбернов вдруг посетил сам Джеймс Гамильтон Финнарт, Арранский бастард. За малолетством своего брата, за старостью и болезнью отца, был он признанный вождь семьи, и личность в целом прелюбопытная. Красавец, едва за тридцать, интеллектуал, получивший образование в Париже, архитектор, военный техник и фортификатор высшей пробы, человек, превративший клеймо незаконного происхождения в гордый титул, блестящий воин, совершенно бесстрашный в бою — и хладнокровный палач графа Леннокса. Как это сочетается в одном и том же человеке, задавался вопросом Босуэлл, рассматривая собеседника, просто уму непостижимо. Финнарт до некоторой степени был союзником Ангуса против Леннокса, но по итогу вышло, что Ангус наглым образом подвинул фамилию Гамильтон от регентства — и не забыть, ни простить ему этого Финнарт не мог. Он не рассматривал Хепбернов, как серьезных игроков на поле, однако уже поддался любопытству — Арчибальд заинтриговал его своей неприязнью к Белокурому, и Джеймс Гамильтон возжелал проверить отдельные свои умонаблюдения лично. И вот теперь, у камина, в уютнейшем кресле, по левую руку от епископа Брихина, и согревшись глотком-другим доброго виски — что же он увидел перед собой?

Высокий, красивый, породистый юнец. Да, действительно белокурый, но цвета волос маловато для кровной вражды. Более высокомерный, чем следовало бы при отрицательных видах на наследство. Сильный телом и духом… вероятно. Во всяком случае, запросто такого не согнешь. И пронзительно, невероятно синеглазый, словно ангелочек с церковной фрески.

Нутром Финнарт чуял, что Ангус ошибся относительно младшего Хепберна, но не мог определить, в чем именно.

Вот они уже битый час перемывают кости первым лордам королевства, а до сих пор не сказано ничего существенного. Этот его дядечка-епископ молчит, словно в рот воды набрал, и отделывается общими фразами, когда Гамильтон пытается осторожно уяснить для себя, за кого впряжется Белая лошадь, если пойдет раскол между ним и Дугласами. А парень отшучивается, улыбаясь так, словно его, Финнарта, можно пронять мальчишескими улыбками. Спетая парочка, нечего сказать.

Условно мирные жители Нагорья под рукой Хантли стояли за короля. Макдональды Запада, короли островов, были сами за себя, а Кемпбеллы были с кем угодно против Макдональдов — даром, что Хмурый Колин, Аргайл третий, считался человеком Стюартов. Котел Приграничья кипел, и пованивало знатно — там верх возьмут те, кто будут на коне в решающий момент. Керры стоят за Ангуса, Скотты — за корону, но Бранксхольм-Бокле на своей шкуре выучил, что такое освобождать короля. Джонстонам не до политики — они как раз втягивают в кровную связь Максвеллов, несмотря на мудрое поведение лорда Джона, отчима Босуэлла. Рейдеры трех Марок могли бы противостоять всемогущему регенту только в одном случае — если бы нашелся вождь из своих, но вне любой blood feud, этакий умиротворитель страстей из достаточно древнего и уважаемого рода, фигура, которая устроила бы всех. Вот на эту роль Брихин-то и прочил своего племянника. Темную лошадку из Белых коней…

При дворе хватало лордов, недовольных регентством Ангуса, и юнцов, пользующихся симпатией короля, хотя Ангус бдительно следил, чтоб король не привязывался ни к кому слишком крепко. Почему же именно Патрик Хепберн внезапно обнаружил себя в качестве стрекала для вялой воли короля? Почему именно его змеиный, раздвоенный язык обольщал Джеймса Стюарта, вливая тому по капле в уши яд сопротивления и злословия? Или мало было семей, ущемленных Ангусом в правах или в имуществе? Предостаточно. Но только Босуэлл, проведший юность в стенах замка Сент-Эндрюс, вошел в тинистую воду придворной жизни незапятнанным ни в одной скверной истории, ни в одной кровной вражде. Потому-то, прежде чем лорды успели, объединясь, найти причину для ненависти и его возненавидеть, молодой человек проник в душу короля так глубоко, как это не удавалось никому прежде — без тени подобострастия, ибо всего лишь дружил с ним, с Джеймсом Стюартом. И это было опасно. И этим он был весьма опасен.

Приблизительно так размышлял Финнарт, разглядывая любезного юношу напротив:

— Говорят, милорд, вы весьма сочувствуете королю в его невзгодах…

Так Патрик понял, что дядя, по обыкновению, был все это время занят сочинением молвы, в чем, как видно, и преуспел. Босуэлл посмотрел на потолок — деревянные резные стропила, затем левее и ниже — на подновленное знамя, свисающее с центральной балки, затем в темные, ироничные глаза собеседника. Эти действия позволили ему создать на лице вид задумчивый и серьезный. После паузы многозначительно кивнул:

— Весьма, вы правы.

Дурак или притворяется, думал, меж тем, умница Финнарт, наблюдая эту комедию.

— Вы ведь единственный сын своих родителей, граф?

— Увы, сэр Финнарт.

— Будет крайне прискорбно, я полагаю, — своим негромким, приятным голосом предположил Джеймс Гамильтон, — если их прямая линия наследования прервется…

— Чего это он? — возмутился Патрик, оставшись с дядей наедине. — Какого дьявола мне угрожает этот убийца?

— Ну, дорогой мой, это еще не угроза. Финнарт дал нам понять позицию Гамильтонов в предстоящей свалке, только и всего. В отличие от прочих, он не поймался на твои штуки, и подозревает, что ты не так уж прост… будем считать это за похвалу с его стороны. Говорят, кстати, он оставил леди Глэмис, потому что она уделила внимание тебе.

Патрик Хепберн почувствовал себя почти польщенным:

— Что ж, записать мне еще одну кровную вражду в список прежних?

— Не думаю. Джеймс Финнарт далеко не глупец, и Дугласов любит не больше нашего, даже если и состоит в союзе с ними. Он приходил разведать, разузнать… но вот для себя или для них?

— Откуда вы знаете это, ваше преподобие?

— Умение собирать сплетни — не самое бесполезное из умений для благородного человека.

— Сплетни, дядя? Сплетничают одни лишь женщины…

— О да, — глаза епископа смеялись, — мужчины, граф, не сплетничают — правда ваша. Они всего лишь обмениваются наблюдениями! Так вот, Финнарт — как обоюдоострое лезвие в голой ладони, с ним надо быть очень, очень осторожным.

Шотландия, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Дивные зеленые глаза леди Глэмис метали молнии, она расхаживала по холлу дома Килспинди, вне себя от злости.

— Все против меня этой весной, Изабель! Ненавижу этот город, эти камни, этот замок, пропади он пропадом вовсе — одни разочарования и печали! Арчибальд сошел с ума на старой вражде с Хепбернами, Финнарт оставил меня, мальчишка Босуэлл ускользнул, Джоанна Ситон уклоняется от нас, и вот теперь.! Какая-то дьявольская сила принесла в Эдинбург и самого моего мужа! Это Джона-то, которого от его оленьей травли и перепелиной охоты в кандалах не притащишь в город, Джона, который бывал здесь с нашей свадьбы считанные разы, Джона, который… и я не знаю, кто сказал ему, Изабель, и откуда он это знает, но сейчас он знает обо мне больше, чем я хотела бы знать о себе сама! Чудовищная сцена была между нами, и повторения ее я не стану дожидаться, Господь свидетель! Если даже не окажусь в монастыре, впредь он не выпустит меня из своего логова на свет Божий… в столице вы меня более не увидите!

Тут обе дамы, и Дженет, и молча слушавшая ее Изабелла, обернулись на шум шагов прежде объявления о вошедшем. На пороге стоял, положив обе руки на пояс, невысокий, широкий в кости мужчина, довольно приятной наружности, с крайне неприятным выражением лица. На плаще его, на плече, золотой лев, вышитый канителью, разевал жадную пасть. Снять боннет в присутствии дам вошедший и не подумал.

— Опять вы заставляете меня побегать за вами, Джен. Кажется, я ясно дал понять — ни ногой из дома, и вот нахожу вас здесь, у нашей дражайшей… — он отвесил поклон, в достаточной степени небрежный, чтоб Изабелла Хоппар это поняла, — леди-казначейши! Напомнить ли вам, что воля супруга — закон? Напомнить ли это вам так, чтоб вы никогда более не забыли?