Патрик помотал головой. Вид у него при том был самый искренний.

… — выпорю, — договорил железный Джон. — Иди, ликуй, и пришли ко мне МакГиллана.

Визитом племянника на север Джон Хепберн воспользовался, чтоб навестить собственную епархию. В Брихине они простились, и дальше Патрик отправился абсолютно свободным — столь опьяняюще свободным, как никогда в жизни ранее.

Абердиншир, Хантли, предгорья, горы, вересковые пустоши… из сравнительно близкого к Хантли Ущелья, как еще называли по-старому Кемпбелл-Касл, в те же поры нагрянул еще один гость, двоюродный брат Джорджи, пятью с лишним годами старше Патрика — мастер Аргайл, наследник графа Колина, Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл. Из всех имен он предпочитал свое второе, Рой, а также за масть, за короткую красноватую с подпалинами шерсть, покрывающую круглый череп, имел прозвище «Бурый». Иногда к этому с почтением добавляли — «Волк», и, несмотря на молодость, уже было за что, о том могли бы порассказать МакЛеоды Льюиса. Коренастый, плечами растущий вширь, с глазами светлыми, с белым отблеском в них лютости неприрученного зверя — от Роя Кемпбелла исходила первобытная сила, перед которой, восхищаясь, порой отступал даже Хепберн. В Рое Кемпбелле было не больше пяти с половиной футов роста, но внутренней силы, угрюмого упорства, крепости духа имелось столько, что выглядел он, войдя под любой кров, ровно на все те шесть. Он был как раз из тех самых, по выражению Брихина, «чокнутых», не знающих ни одной границы, кроме собственной воли и верности долгу перед семьей; все же, кто не входил в семью, были либо целью, которую следовало поразить, либо средством, которое надлежало использовать. В Хантли мастер Аргайл остался вплоть до Лугнасада, порой уходил в горы в одиночку при полной луне, чего не делал никто, порой брал с собой младших кузенов. Как всякий человек, Патрик Хепберн тогда рос любовью, которую в него вкладывали окружающие, ибо только по любви приходит настоящая сила, и знания, и вера. Юный Хантли обернул его тартаном Гордонов, научил двенадцати способам его носить, выдал клеймор и баклер, жизненно необходимые на время охоты в горах, вложил настоящий скин ду за голенище сапога. Они неделями пропадали вне дома, охотясь на коз и на девчонок, вопреки жесткому предупреждению Аластера Гордона Стретхейвена, пообещавшего, что не даст и полуфунта за обе графские головы, вместе взятые, коли парни обидят женщин МакКензи. Не обделили вниманием кузены и публичный дом в Абердине, когда наконец выбрались в город.

Это было, определенно, лучшее лето в жизни Патрика, и он узнал о себе и о мире в эти три месяца больше, чем за предыдущие десять лет в колледже: о том, как легко засыпать на вереске под затухающим в горах закатом, о своем теле и его жадности до женской ласки, о теплой крови первого убитого им кабана, вымазавшей лицо и руки, о вынимающем сердце вопле волынок, о джиге и риле до тех пор, пока взмокшая от пота рубаха не прилипнет к спине, о варварском танце среди мечей, на который он не решился, завороженно следя за отточенной, в прямом смысле, грацией движений Джорджи Гордона, о набегах, пожарах и угонах скота, и о первом шраме на предплечье, о ране, которую он не заметил в горячке боя… Это было как бы приготовление и посвящение в его дальнейшую судьбу приграничного лэрда, и в пятнадцать такая жизнь казалась истинным призванием.

К завершению этого волшебного путешествия Хепберн недурно говорил и отлично понимал речь на хайленд-гэльском, хотя до конца дней предпочитал не очень раскрывать этот навык, виртуозно бранился, прилично метал на дальность бревно и владел скин ду, как горец. Теперь кузена не стыдно отпустить и во взрослую жизнь, как, ухмыляясь, определил это Аластер Стретхейвен. И меньше всего на свете хотелось ему, хлебнувшему вольной жизни, возвращаться к латыни Сент-Леонардса.

— Так оставайся, — пошутил Джорджи, — принеси присягу, прими имя Гордонов, и все дела… Ты же и так на четверть наш!

Шотландия, Сент-Эндрюс, сентябрь 1527

Очень странно было вернуться в те стены, которые помнил он, сколько жил, вернуться — уже другим, с послевкусием нового опыта на губах. Брихин встретил его так, словно они видались только вчера:

— А, это ты… как кстати, зайди-ка на пару слов!

Патрик, спешившись у аркады, бросил поводья Раннего Снега пажу, поднялся вслед за дядей в большой холл, где Брихин, улыбнувшись, похлопал его по плечу:

— Слыхал, ты неплохо провел время… ну что ж, я рад, что путешествие пошло тебе на пользу. Однако, друг мой, есть небольшая формальность, которую лучше решить сейчас же — касательно абердинских шлюх…

Он еще не закончил фразы, как графа взяли в клещи два дюжих парня с конюшен, и одного взгляда на дядю Патрику было достаточно, чтобы понять, к чему все идет. Граф проклял про себя феноменальную память Брихина и его дьявольское чутье. Внезапность нападения сделала его относительно легкой добычей, но он, тем не менее, не собирался сдаваться. На каждой руке у Патрика висело по конюху, он мотал их из стороны в сторону, но сбросить не мог, как кабан — вцепившихся в шею гончих, осыпая при этом дядю такими точными и непристойными ругательствами на гэльском, что побагровел даже горец МакГиллан. Хантли был бы доволен своими педагогическими талантами…

— Жеребец-то уже здоровенный! — с уважением произнес, наблюдая это, Брихин. — Эй, вы, двое, что встали, помогите его милости… ну, живо! И десять плетей сверху за сквернословие.

А сам поймал за шиворот метнувшегося было к Патрику слугу:

— Назад, Йан МакГиллан, не твоего ума дело!

Вчетвером графа мигом растянули вдоль лавки, разоблачили от дублета, задрали рубаху, и свистнула, врезаясь в тело, первая плеть. Он не потерял сознания от бешенства, как в детстве, но вцепился зубами в край доски и молчал все время, пока сыпались удары. Ни рукой, ни ногой он не мог пошевелить, даже если б хотел. Кожа горела огнем, на спину лечь будет немыслимо, но дядюшкин экзекутор — человек умелый, ни одного следа не останется. По завершению сам встал, сплюнул опилки пополам с кровью из прикушенной от злости губы и сказал, натягивая рубаху, глядя на дядю в упор:

— Это была большая ошибка, ваше преподобие…

Джон Брихин без смущения выдержал этот взгляд:

— Ты дал мне обещание, не так ли? Граф должен держать свое слово. И тщательно выбирать себе женщин. От них еще дурные болезни бывают, кроме удовольствия, если ты не слыхал. Переоденься к ужину и спускайся в холл…

Дядя и племянник провели вечер за весьма светской, шутливой и теплой беседой, обсуждая особенности нравов и быта горцев в сравнении с лоулендерами. Патрик ни словом, ни жестом не дал понять, что спина болит почти нестерпимо, но сослался на дорожную усталость и рано ушел к себе.

Распутству Джон Хепберн предавался тем более вдохновенно, что во дни мира и спокойствия, вне интриг, противостояний, налетов, грабежей, военных единоборств, женское тело было единственным — и спасительным — вместилищем, куда епископ мог выплеснуть переполнявшую его бешеную жажду жизни. С томным вздохом девица приняла в себя фамильное достоинство Хепбернов, и епископ принялся объезжать подругу, не жалея сил, исторгая у нее тонкие сладкие попискивания, но неожиданно весь этот процесс был остановлен самым циничным образом. Железный Джон замер, не шевелясь, глядя прямо перед собой. В сонную артерию ему упирался острейший скин ду, подаренный графом Хантли любознательному кузену, и над ухом у епископа прозвучал вкрадчивый голос племянника, так похожий по интонациям и оборотам на его собственный:

— Ты больше не сделаешь со мной ничего подобного, дорогой дядя, или, Богом клянусь, я отрежу тебе яйца и засуну в задницу, яйца священнику все равно без надобности, а вот немного святости не повредит…

Кинжал, вовремя приставленный к горлу, как не раз говорил воспитаннику Джон Хепберн, способен поменять в убеждениях человека практически все, включая вероисповедание. Сейчас ему предлагалось на своей шкуре убедиться в справедливости этой аксиомы.