— Добро пожаловать! — сказала королева вовсе не то, что подумала. — Моему сыну, Босуэлл, именно теперь очень нужны верные люди… и я вижу вас в их числе. Да благословит вас Бог!

И протянула графу руку для поцелуя, давая тем самым понять, что аудиенция закончена.

— Почему она вспомнила про деда? — спросил Патрик, когда они шагом спускались со скалы в город. Он нарочно удерживал Раннего Снега, не давая жеребцу убыстрить ход — ему хотелось поговорить с дядей.

— Так он был женат на ней…

— Что⁈ — Патрик так резко натянул узду, что Ранний Снег всхрапнул и выдал возмущенный рывок, попытавшись скинуть грубого седока. Пришлось успокаивать его, почти бросив поводья, похлопывая по крутой шее, шептать гэльский заговор в тяжелое шерстяное ухо…

— … по доверенности! — хмуро сказал Брихин. — С лошади не свалитесь, граф Босуэлл! Когда шотландцы и король Англии договорились о том, что Джеймс Четвертый женится на Маргарите Тюдор, никто не был уверен, что это в самом деле произойдет, хотя наши предусмотрительные лорды даже отравили девчонок Драммонд — всех скопом, чтоб уж точно не промахнуться. И Генрих Седьмой поэтому настоял на том, чтобы брак был заключен уже в Лондоне, в присутствии него и королевы Елизаветы, чтоб он своими ушами слышал брачные клятвы… так что граф Патрик, в известном роде, собственной честью поручился за честь короля. И женился по доверенности на Маргарите, представляя собой особу государя. Видел в большом холле его герб в витражах?

Граф кивнул.

— Ну, ей тогда было-то всего тринадцать или около того. Вздорная, своевольная, избалованная девчонка. Дорогой до Эдинбурга мало ли что он ей мог наговорить, потому что за словом в карман не лез и нравом был крут… так что впоследствии не слишком-то Маргарита жаловала твоего деда. Хотя едва ли там что-то серьезное было…

В Стерлинге епископ снял дом в нижней части города, не слишком роскошный, но добротный. Обустроились на скорую руку — Патрик не спрашивал, будучи увлечен своим приключением, но все поведение дяди говорило за то, что Стерлинг — только передышка перед действительно важным визитом в Эдинбург, к королю.

В замке они проводили дни, ночевали в городе. Дивный граф, как прозвала его Маргарита, быстро освоился при дворе, словно был тут рожден — со всеми необходимыми условностями, ужимками, языком жестов и взглядов — но оставался как бы особняком к этому празднику жизни. Молодому Босуэллу, при его красоте, достаточно было просто хранить молчание, чтобы дамы ссорились за то, чтобы просветить очаровательного юношу в том, о чем он давно был извещен. Однако дамы обманулись в своих ожиданиях — Патрик Хепберн не принимал приглашений. Или делал вид, что не понимает их. От природы обладая, в сущности, здоровой натурой и простыми вкусами, граф подозревал, что просветительницы-то с душком, не говоря уж, что и старше почти вдвое. Кроме того, дядя не велел ему связываться ни с девицами-наследницами, ни с супругами лордов — жениться Босуэллу было рано, а заполучить сейчас кровную вражду из-за какой-нибудь замужней распутницы — вообще роскошь непозволительная. В итоге, на десятый день в Стерлинге, шляясь по окраинам в поисках приключений — верхом, со свитой, при полном парадном облачении — молодой Босуэлл, к обоюдному удовольствию, был совращен одной бойкой трактирщицей. Та тоже была старше графа, но не особенно опытней. И уж ни в малой степени не пыталась его в чем-либо просвещать.

— С вами ровно как в раю, ваша милость! — томно вздохнула дама, когда первый телесный голод был утолен.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но фразу Патрик запомнил с намерением соответствовать. Можно сказать, она сослужила добрую службу всем его последующим женщинам, та отзывчивая трактирщица из Стерлинга.

В полном безделье Брихин и Босуэлл провели в Стерлинге без малого месяц. Ничего другого, кроме бессмысленности, впрочем, Джон Хепберн от ближнего круга Ее величества и не ожидал. Ожидал он, когда из Рима придет развод королевы с Ангусом, но не дождался и заскучал. Помимо прочего, Брихин прекрасно знал, что в делах развода Его святейшество бывает весьма небыстр, и если делать ставку на сроки — проиграешь. Королева, напротив, по-видимому прониклась симпатией к Брихину, вероятно, на почве общей нелюбви к первому графу Босуэллу — и желала видеть железного Джона при себе, несколько раз удостаивая приватных бесед. При всех личных недостатках королева была отнюдь не глупа и понимала, что задешево втянуть светского епископа в интриги не удастся. В какой-то момент молодой Джон Хепберн засомневался, уж не решилась ли Маргарита склонить его к себе путем иных удовольствий… послужить на благо семьи таким образом епископ Брихин не чувствовал в себе доблести, а потому заглянул в фамильный молитвенник, солгал обществу, что на ближайшие даты приходится поминовение старого Джона Хепберна, и дней на десять принял строгий пост пополам с мессами трижды в день. Всякий горожанин, кому была охота, мог наблюдать епископа в Церкви Рождества Девы Марии, что внизу холма, молящимся почти что круглые сутки. Воистину железная натура давала ему возможность для таких духовных подвигов. С неделю королева напрасно присылала за благочестивцем пажей, в глубине души впадая в бешенство, но не имея возможности выразить негодование прилюдно, а после епископ Брихин предстал перед Ее величеством бледный и изнуренный, разве что не поддерживаемый под руку Дивным графом, и испросил позволения отбыть в Эдинбург, дабы еще помолиться в церкви Святой Маргариты, что на скале, как-то ему было явлено в видении. Государыня умеренно растрогалась, благословила Хепбернов в путь-дорогу, фривольно потрепав младшего по щеке и подарив старшего тяжелым взглядом. От Стерлинга епископ Брихин тронулся в паланкине, едва дыша, однако миль через десять, уже за городом, резко поправился, покинул носилки, сел в седло, с наслаждением разминая тело, утомленное воздержанием и постом, и бросил монетку за корсаж особенно полногрудой служанке постоялого двора, где путешественники остановились передохнуть. На привале они задержались дольше, чем рассчитывал Дивный граф, и Патрик битые полчаса мрачно глядел в очередную кружку эля, проклиная про себя вольный выпас бравого епископа. Последовать здоровому примеру дяди ему мешало только отсутствие в числе служанок какой-нибудь не слишком вульгарной.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, март 1528

Босуэлл-корт встретил их холодом, паутиной, сыростью и полной тишиной. МакГиллан вынес дверь в привратницкую и стащил с постели туповатого, пожилого слугу.

— У тебя неприятности, — вежливо сообщил ему епископ. — Хозяин вернулся. А ну, давай, пошевеливайся! Разожги огонь, просуши комнаты… убью, если увижу завтра мокрицу или мышиный помет хоть в одном углу!

— Дед и отец жили здесь? — спросил Патрик, задрав голову и рассматривая уходящее во тьму плетенье резных дубовых стропил — все выше, ступень за ступенью, балка за балкой. С центральной свисали лохмотья полотнища, на котором можно было еще разобрать розу и львов.

— Лорд-адмирал бывал, когда приезжал ко двору. Отсюда отправлялся в свои посольства. Даже я здесь был мальчишкой, когда он искал мне какого-нибудь церковника поважней в покровители…

Эхо их голосов гулко отдавалось в просторном холле.

— Адам жил разве что месяц — перед самой свадьбой, а после, когда стал Хранителем марок, здесь держал свой суд и своих кинсменов в столице…

Оба испытывали очень странные чувства под семейным кровом.

Джон вспоминал полусиротское при живом отце детство, и то, как ему, маленькому, было смертельно страшно засыпать в огромных выхоложенных покоях второго этажа, и то, как невозможно он боялся, что лорд-адмирал в одну прекрасную ночь просто заколотит наглухо дверь и уйдет, уедет, оставив его, ненужного и нелюбимого, слабого и жалкого, умирать взаперти… так боялся, что нарочно не спал ночами, чтобы не быть забытым, а днем, осоловев, падал на руки слуг, что доводило отца до бешенства. Теперь, заполучив в свою полную, почти единоличную власть наследника семьи, казну рода и любопытные перспективы при дворе, Джон Брихин был, вероятно, самым могущественным из Хепбернов, но детские воспоминания сейчас вернулись настолько остро, что подшерсток у епископа на загривке стоял дыбом.