— Каков же подонок! — конкретно выразился провост Эдинбурга в адрес признанного праведника.

Серая сталь выжил нищих от Сент-Джайлса, но они теперь паслись у Святого Катберта: как вода, как песок, уходила сквозь пальцы молва, смердела, пачкала подол прикоснувшихся, уши всех любопытных. Серая сталь был вынужден огласить отдельный приказ о пресечении порочащих власть слухов, но какого шотландца остановишь в разговоре декретом? Нескольких, взятых за длинный язык, отвели к палачу, но дела это не спасло, и провост прекратил бессмысленную борьбу.

— Придет день, и мы достанем его, — отвечала супругу Изабелла Хоппар. — Главное, чтобы сейчас Арчибальд не упустил короля.

Провост остро взглянул на жену:

— Почему ты считаешь, что это возможно?

— Ничего явного, милорд, однако… — леди пожала плечами. — Неблагоприятно стоят звезды над нами этой весной.

Патрика при дворе очень жалели, его навещали юные приятели, особо усердствовали молодой Дьюар и лорд Кармайкл. Они явились с бутылкой рейнского, распили ее в спальне графа, пообещали провести к нему девиц и поклялись, что, когда он подлечит руку настолько, чтобы взяться за копье — они встанут под его штандарты!

— Подо… что? — переспросил Патрик несколько озадаченно.

— Ну, как — подо что? — возмутился хмельной и оттого вдвойне боевой Джонни Кармайкл. — По городу только и говорят, что за этакую дерзость и самодовольство Дугласам неплохо б поплатиться… Если свистнешь — за твои раны немало народу вступится!

— О чем это они? — спросил Патрик Брихина, зашедшего к нему вечером поговорить.

— О том, что в народной любви ты сейчас будешь посильней регента, — отвечал дядя, не моргнув и глазом. — А ты еще спрашивал, на что я трачу деньги…

— Да уж, вестимо, на то, чтоб Арчибальд лично зарезал меня в собственной постели, — мрачно отозвался Патрик.

— А мне казалось, что вы, ваша милость, не из трусливых, — поддел епископ. — Не бойтесь, граф, зарезать здесь не посмеет. Но зато, когда придет нужда, за вас встанут все предместья — не за вас, как такового, а против Дугласов. А это, мне кажется, уже недурно.

Босуэлл довольно быстро оправился от раны. Рука, по первому ощущению, в подвижности не потеряла, но все равно нельзя было пренебрегать возможными последствиями.

— Куда? Лежать! — скомандовал Брихин племяннику, желавшему поскорей скинуть бинты и присоединиться в забавах к королю, который ежедневно присылал пажей справиться о здоровье дорогого кузена. — Лежать, я сказал, бледнеть, умирать! Или вам жить надоело, ваша милость?

— Противоречивый приказ, дядя! — расхохотался граф. — Так жить или умирать?

— В стенах Босуэлл-корта ты в безопасности. А если сунешься еще раз поближе к королю, так и умирать придется, не ровен час… Ангус, кажется, ясно выказал свои намерения. В третий раз не промахнется, будь уверен, просто устроит свалку на улице, в каком-нибудь укромном тупичке — и свернут шею, как каплуну на Рождество… так что, сидите дома, дорогой граф, изображайте неизлечимо больного.

— Он будет думать, что я отступил… струсил, — тихо сказал Патрик.

— Вот уж мне глубоко плевать, что он будет думать, — отрезал железный Джон. — И какая разница, если мы в итоге свалим его?

А потом король пожелал лично навестить больного родственника. Босуэлл-Корт увидел под своей крышей десятка полтора недовольных Дугласов, которые с большей готовностью отправились бы в адское пекло, чем к Белой лошади, но королевская воля должна была быть уважена хоть в такой мелочи. Томная бледность Белокурого, с неделю проведшего взаперти, этот высокий лоб, обрамленный слабо вьющимися кудрями, синие печальные глаза… король был растроган и очарован. Они остались в спальне втроем, король, Босуэлл и Брихин — пажей и соглядатаев, включая Питтендрейка, Джеймс разве что не пинками отправил вон, со смехом обещав не выскользнуть в каминную трубу из дома прочь. Кузен казался Джеймсу еще более милым и привлекательным теперь, когда приближалось неизбежное расставание.

— Ты не передумал?

Брихин велел Патрику отвечать всем, что, как и прозвучало при последнем разговоре графа с Ангусом, Хепберн собирается до лучших времен отбыть в Приграничье.

Патрик покачал головой:

— С вашего позволения, Ваше величество. Я не из трусливых, но, видно, при таком регенте обеспечить мне безопасность в Эдинбурге не может даже ваше высокое расположение.

— Могу приказать тебе, но не хочу. Два случая за неделю, и такие похожие…

— Три, — встрял Брихин, с сочувствующим лицом расположившийся за изголовьем постели племянника. — Ваше величество слишком юны и чисты, чтобы верить в глубокую греховность природы человеческой, это понятно, однако…

— О нет, — негромко сказал король. — Уж я-то верю. Что еще?

Вместо ответа епископ протянул королю небольшой бумажный сверток, в котором обнаружилась зашитая тряпица с чем-то пахучим. Внутри мелким женским почерком значилось: «одна унция горячего вина, тяжелое похмелье».

— Если бы не добрая воля одной честной женщины, мой племянник оказался бы в плену, отведав. С неизвестным исходом.

— Это серьезное обвинение. Вы располагаете свидетелем?

— Я бы не хотел впутывать в эту историю мою сестру, Ваше величество, ввиду ее родства с Дугласами…

Джеймс внимательно взглянул на Брихина:

— Ваша… деликатность, епископ, достойна уважения. Что ж, будь по-вашему.

Цена Уинтона исчезла в поясном кошеле Джеймса Стюарта. Епископ проводил ее глазами не без сожаления.

— Но вы меня убедили. Убирайся из Эдинбурга, Босуэлл, пока цел, я верну тебя, как только это станет возможным. Не набедокурь только до того времени… эх, я буду скучать без тебя, белокурый сукин сын. Ни тебя, ни Хантли, и Кемпбелл также отбывает на свадьбу с моей кузиной к себе в Ущелье. Остается мороженая рыба Ситон и Сомервилл, который, напротив, пьет как лошадь. Какой смысл быть королем, если не можешь окружить себя любимыми людьми? Я не хочу тебя потерять, не могу защитить и потому даю позволение уехать. Теперь мне нечем одарить тебя, Хепберн, за то, что разделил со мной дни моих печалей, но будь уверен, я тебя не забуду. Дай только срок!

— Нечем одарить? — прокомментировал Брихин эту прочувствованную речь четвертью часа позже. — Да можно было присягу принять уже дюжину раз! Вот же сассенахское отродье!

— Дядя!

— О, прости! — усмехнулся Джон Хепберн. — Ваша милость слишком юны и чисты, чтобы называть вещи своими именами. Кстати, граф, за королевских шлюшек вы не получили плетей только по одной причине…

— А именно? — граф приподнял бровь, взглянув в упор на дядюшку. Он-то искренне полагал, что вопрос телесных наказаний между ними решен окончательно.

— … потому что это были не шлюхи.

— То есть, я оказался прав? — развеселился Белокурый. — Королю и в этом отказано?

— Ну, конечно же, мальчик мой! — хохотнул железный Джон.

Когда рука зажила, и невозможно стало откладывать мнимый отъезд, продолжая жизнь затворника в Босуэлл-корте, Брихин с Босуэллом порешили, что Патрик исчезнет из города — причем, куда дальше предместий, ибо граф, в окружении рейдеров и благодаря яркой внешности, все-таки был личность заметная. Они рассматривали для Патрика даже возможность отправиться под крыло Ролландстона в Крайтон, но воплотить эту неудобную с точки зрения стратегии идею не пришлось — судьба-злодейка благоволила неугомонному епископу. В середине июня главный викарий Сент-Джайлса принес доброму другу Брихину долгожданную новость — вторым после Битона, первому в Эдинбурге. Когда граф зашел вечером в кабинет — формально, его, Босуэлла, по факту — там с первых дней обосновался Брихин — он застал дядю поднимающимся с молитвенной скамейки. Лицо при этом у праведника было не столько просветленное, сколько сосредоточенное — в конце концов, он прожил больше двух месяцев в целомудрии и без драк. И сейчас железный Джон смотрел на племянника взором, затуманенным грядущей схваткой: