Прежде, чем успел ответить, Дивный граф был увлечен прочь прекраснейшей женщиной из всех, кого ему доводилось видеть в жизни.

Граф Ангус, глядя им вслед, коротко улыбнулся.

Обнаружить себя не только во вражде с регентом королевства, но и единственным защитником его восхитительной сестры — это требовало осмысления, но вместо того Патрик Хепберн вынужден был принимать решения, причем, делать это стремительно. И десяти минут не прошло, как он уже верхами сопровождал леди Глэмис, спускавшуюся со скалы в город, а также внимательно слушал, как та изливает попутчику душу. Какой простой, чувствительной, нежной оказалась в частной беседе жена лорда Глэмиса, не связанная условностями этикета, более не должная в присутствии брата разыгрывать надменную придворную прелестницу! Слезы были на ее ресницах, голос ее переворачивал душу.

— Бог ты мой, — говорила она в отчаянии, — когда бы знали вы, граф, что такое быть сестрой Ангуса… что такое быть женщиной семьи Дуглас вообще! Мне еще повезло, а Элизабет? Он силой выдал ее за это ничтожество, за Джона Хея!

Шериф Твиддейла и Пибблса, дядя Рональда, отметил про себя Патрик. Не слыхал, чтоб Хаулетт Хей отзывался о дяде подобным образом… На мгновение затеплилось в нем недоверие к излияниям леди, однако оно быстро было заглушено общим впечатлением дня и самой собеседницей: страдающей, оскорбленной, взывающей к нему, как к единственному честному человеку при дворе. Это пьянило. Как пьянил тот взор, каким Дженет Лайон смотрела на него — словно на взрослого мужчину, которого уже избрала себе господином. Она смотрела, как отдавалась… Господи ты Боже мой! Он помотал головой, чтоб слегка прийти в себя, заплясало страусиное перо на боннете, и тотчас леди прервала откровения, вздернула яркую бровь, взглянула — как кислотой облила:

— Как? Вы, граф, мне не верите⁈

— Господь с вами, леди Дженет, — отвечал совершенно искренне, — как себе самому!

Вдова Ситон не могла бы отчетливо признаться и себе самой, зачем направляется теперь к дому Глэмисов. То, о чем Джон просил ее… ведь она впрямь не обещала присмотреть! Несколько дней подряд не обращала она внимания на настойчивые попытки леди Глэмис нанести визит, именно тогда, когда племянник находился под ее кровом, а что там происходит за пределами Ситон-хауса — уже ведь не ее печаль. Но кларетинки были глазами и ушами вдовы, как нищие и монахи — глазами и ушами ее младшего брата, и послушница нашептала ей, мол, капеллан короля сегодня сболтнул викарию Сент-Джайлса о странном… и вот Джоанна Ситон, в паланкине, облаченная в свое лучшее платье черного бархата с лифом, полностью подобным мужскому дублету, спешно направляется в Глэмис-корт? Только неясные подозрения вели ее, хотя — не столь уж неясные, если взять в расчет характер ее вторых родственников. Однако провидение избавило вдову Ситон от раздумий, как поступить, ибо прямо сейчас из-за поворота на Хай-стрит, вздетый на копейном древке, выплывал слишком знакомый герб — пара львов, стропила, червленая роза на алом поле под епископской митрой… впрочем, он всегда был везунчиком, ее младший.

И черная перчатка из тонкой лайки показалась в окне паланкина, окруженного уже людьми Хепбернов, махнула белым платком. Джон Хепберн наклонился с седла к леди, при этом движении еле слышно скрипнула шнуровка укрытого сутаной джека — и этот жест, и этот звук равно напомнили Джоанне их покойного отца. Джоанна смотрела в лицо — и не находила сходства, но только черты ненавидимой мачехи, Маргарет Гордон, потом наконец сказала:

— Джон, твой племянник у нее.

— Наш племянник.

Она не обратила внимания на поправку, усмехнулась:

— Говорят, это была такая дивная сцена, какой не купишь у лучших комедиантов. Спеши. И пусть он в рот ничего не берет в доме Глэмис. Ни еды, ни питья. То же могу сказать о доме провоста Килспинди.

— Джоанна…

— Джон?

— Благодарю тебя.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Глэмис-корт, апрель 1528

Леди ходила от стены к стене в узком садке приемной, похожей на уютное гнездышко, предназначенной явно более для утех, нежели для приемов. Низкие скамейки обиты бархатом, и трон тут только один — резное кресло для госпожи, в которое она опустилась почти без чувств, в полном отчаянии. Служанки отосланы спешно паковать вещи, упирающийся мальчишка выведен вон от матери переодеваться, по всему дому поднялась суматоха близкого отъезда.

— Разменная монета, рабыня на продажу — вот что такое была я всегда для Арчибальда, вот что такое для него все мы… и теперь еще причиною злобы — именно вы, Босуэлл! Знаете ли вы, почему он гневался? Я отказалась заманить вас в ловушку, граф, и оттого мы в опасности — вы и я, мы оба! И единственный человек теперь, кто может дать нам убежище — мой доблестный муж! Единственное место в Шотландии, где нас примут, не опасаясь гнева регента — это Глэмис-касл…

Жестом она пригласила графа Босуэлла к себе ближе, сжала руку молодого человека, а там и забыла отпустить, словно черпая силу в его тепле, сочувствии, молчаливом одобрении.

— Но как я могу отправиться на север одна, я, слабая женщина, вдобавок, с ребенком на руках… без охраны, без поддержки и защиты мужчины? Ибо, уж будьте уверены, мой милый братец, сотня чертей ему в печень, постарается меня задержать! О, Джон Лайон — достойнейший человек, но как до него далеко… Босуэлл, помогите мне добраться домой, умоляю вас, я более не в силах оставаться в Эдинбурге! Здесь гибнет сама душа моя, горит, как в огне чистилища!

Зеленые глаза были близко, совсем близко, и влажный тонкогубый рот, похожий на открытую рану, на ту самую бездну, что всякая дочь Евы прячет от мужчины, открываясь лишь в интимный момент…

— Едемте сегодня! — жалобно попросила она. — Едемте теперь, граф! Вы один не побоитесь противостоять моему брату, я знаю, ваша юность — порука вашей храбрости… ах, благородный друг мой!

Зеленые глаза близко.

Не чуя под собой ног, падая в бездну, ощущая крылья за спиной, Патрик Хепберн опустился перед дамой на одно колено.

— Его преподобие епископ Брихин! — возгласил мажордом.

Он возник на пороге комнаты, как возникал всегда — ниоткуда, бесшумно, в тот момент, когда его присутствия никак нельзя было ожидать. С ощущением, словно окатили ведром ледяной воды, словно разбудили посреди пьянящего, но тяжкого сна, Патрик Хепберн смотрел на дядю, на собеседницу, вокруг себя… а его высокопреподобие тем временем говорил так, словно никакой странности не было в том, где, с кем и почему он нашел молодого графа, тоном самым добросердечным:

— Сожалею, леди, но принужден именно теперь взять от вас моего племянника, он неотложно нуждается в добром слове пастырского наставления.

— Быть может, вы и мне не откажете в пастырском наставлении, епископ? — не без иронии осведомилась Дженет Лайон. — Мудрое слово полезно любой душе и в любой час.

Смотрела она на Джона Хепберна так, словно рука ее при этом лежала на промежности праведника. Серые глаза Брихина смеялись, но в словах и манерах он остался крайне серьезен.

— Никогда еще не получал более заманчивого предложения, леди Глэмис, — молвил железный Джон. — Но убежден, ваш дядя, настоятель Холируда, справляется с этой задачей куда лучше меня. Сейчас же позвольте принести извинения — за себя и за племянника — и прервать визит…

Боже, думала леди, Арчибальд явно недооценил эту парочку — смазливый мальчишка и умница-священник. Какая глупость, что засада устроена на выезде из города, не возле ее подворья! С истинным мучением кошки, уже державшей в пасти мышиный хвост и все-таки упустившей добычу, смотрела Дженет Лайон в спину праведному епископу, когда мажордом закрывал дверь ее дома за обоими Хепбернами.

— Вы? — приветствовал Брихина любимый племянник, когда Глэмис-корт остался уже далеко позади. — Когда ж я уже от вас избавлюсь!