Патрик не ощущал никаких призраков места, но пытался вообразить, как под этим сводом жил, думал, чувствовал его отец, вот только что женившийся на матери… вот только заступивший на высокую должность… но не получалось. Он не чуял призрака Адама без вдохновенного шепота Агнесс, растаявшего в далеком прошлом, в Сент-Эндрюсе.

Пламя факела в руке МакГиллана, раззадоренное сквозняками, шипело и плевалось колючими искрами огня.Патрик повернул голову к стоящему поодаль дяде, в полутьме пятно света выхватило для него на миг волевое, твердо высеченное лицо, так похожее — он знал — на его собственное, фамильный длинный норманнский нос… Брихину чуть за тридцать, ведь верно? Или около того. Да, такое, пожалуй, вполне могло быть.

— Меня там, в Стерлинге, спрашивали порой, не брат ли вы мне, ваше преподобие…

— Не брат, — отрезал Джон Хепберн, сощурившись на лохмотья гербового знамени. И неожиданно прибавил. — И не отец. Нет, и не смотри на меня так! Твоя мать, по-видимому, останется единственной женщиной, кого я любил в жизни, но твой отец — Адам. Только не вздумай спрашивать об этом еще и леди Максвелл…

— Потому, что получу другой ответ?

— Потому, что очень обидишь ее, дурак. Были времена, когда сам я готов был выбрать себе любого родственника в отцы, кроме собственного отца… но тебе стыдиться нечего. И мне жаль, что ты не знал Адама, он в самом деле был лучший из нас… Пойдем, ночевать здесь нельзя, а завтра я примусь за обустройство родового гнезда.

Брихин сдержал слово. Наутро они вернулись в протопленный, отчасти высушенный дом, но жить в нем было еще невозможно, и целая армия слуг, поденщиков, столяров, кузнецов, стекольщиков, ткачей, обойщиков, трубочистов, прачек, конюхов, поваров была пущена в ход, возвращая Босуэлл-корту, простоявшему взаперти полтора десятка лет, вид жилища благородного человека.

— Вы уверены, ваше преподобие, что в этом есть насущная необходимость?

Хозяин стоял, озираясь, посреди холла, то и дело уворачиваясь от потоков грязной воды и метел усердных работников, снующих вокруг.

— Это уж как вам заблагорассудится, граф, — парировал Джон Хепберн. — Могу оставить ваши покои без изменений, вместе с гнездом мышей в изголовье постели… а мне по сану не положено жить в свинарнике!

Похоже, Джон испытывал немалое и мстительное удовлетворение, круша старинную обстановку, все устанавливая по своим вкусам и правилам.

— Я не про уборку, — отвечал граф и выругался по-гэльски, снабдив слугу затрещиной, ибо тот уронил под ноги хозяину корзину с какой-то дрянью. — Я, вон, про золотошвей и гобеленщиков, к примеру…

— Само собой, в первую очередь. Вы — граф, мой дорогой, вы должны иметь достойный дом, как оправу своему титулу… кроме того, прекрасные вещи в жилых покоях развивают вкус… будем надеяться, что в вас, племянник, есть, что развить, — епископ посмотрел на него с прежним, давнишним ехидством. — А вкус благородному человеку нужен хотя бы затем, чтобы понимать, что иные прочие его не обнаруживают… когда вы станете бывать при дворе, вам так или иначе понадобится свое, личное логово, хотя, полагаю, как потомственный констебль Эдинбурга, вы займете комнаты и в самом замке тоже.

Патрик хмыкнул, пинком убрал с дороги мальчишку-поденщика и вышел вон, спасаясь от пыли и клоков паутины, витающих в воздухе, оставив Брихина на поле боя. Он не загадывал на будущее и, уж тем паче, не думал, как станет впоследствии наезжать ко двору из своих приграничных владений. Он вообще не заходил в своих планах дальше, чем помочь королю скинуть Дугласов, утвердиться в правах и наконец-то отбыть к себе на границу. По его мнению, все это можно было сделать быстро и, соответственно, не стоило для того затевать переделку Босуэлл-корта, раз он все равно не проведет здесь много времени.

Меньше, чем за десять дней Брихин изгнал свои детские страхи из их обиталища и одновременно превратил старый дом в надежное и изящное пристанище двух холостых и бедовых Хепбернов. Но судьба припасла им гостинец, какой не ждали. Груда старого тряпья в богатом резном сундуке, надежнейший кипарис, лет двадцать простоявшем в дальней кладовой Босуэлл-корта… толстуха-экономка, нанятая епископом надзирать за бельем и платьем, стояла, подбоченясь, над кипой забытой одежды:

— Ваша милость… и вы, ваше преподобие, что прикажете делать с этим?

Ведь все отсюда выгребли после смерти старого лорда-адмирала, все зачистили перед свадьбой Адама и визитом молодоженов, каким капризом судьбы просмотрели вот это?

Словно куколки бабочек, подумал вдруг Джон, а души людей, в них живших, давно их сбросили и улетели. Его преподобие откинул крышку — дублеты, плащи, короткие штаны, ворох сорочек, потускневшая позолота шитья… слишком знакомое, слишком хорошо сохранившееся.

— Просмотреть да и выбрать, что можно перелицевать? — предложила мистрис Марта. — Шитье-кружева — спороть, застирать?

Но прежде экономки в сундук сунул нос сам хозяин дома, новый граф, с увлечением роясь в обносках графа прежнего, веселясь и пробуя натянуть на себя — чужое платье как чужую судьбу. Епископ его веселья не разделял. Несколько долгих мгновений он молчал, на скулах прошли желваки, потом произнес:

— Нет, перешивать не станем… это вот все, без исключения — бедным Сент-Джайлса.

Да облечет бывшая кожа первого графа Босуэлла тела самых низших. Как бы корчился он от скупости, узнав об этом.

— Но, ваше преподобие…

— Мистрис Марта, если вы станете обсуждать мои приказы, можете также отправляться в Сент-Джайлс — теперь же.

Домоправительница примолкла.

— Кроме этого, дядя! — вмешался Патрик. — Это я хочу для себя, нищие обойдутся.

В столбе золотящейся от солнца пыли на изразцовом полу зала лежал кусок сукна — серо-синий, как грозовое небо, зеленый, словно лесной мох, с тонкими просновками черного, пепельно-серого, белого, точно первый снег в холмах, светло-желтого, будто росчерки молний. Очень мягкие и, вместе с тем — очень угрожающие цвета. Шелком вышита на плече голова коня с разорванной уздой. Рука племянника потянулась к ткани сама собой…

Джон Хепберн смотрел на тонкое шерстяное полотно, словно на покров Деяниры, пропитанный отравленной кровью кентавра.

— Я бы не надевал. И тебе не советую… даже мои братья его не носят.

Патрик с недоумением поднял голову:

— А что это?

— А это, граф, «олд-хепберн», парадный плащ лорда-адмирала. Не удивлюсь, если он пролежал здесь от самой королевской свадьбы и женитьбы по доверенности.

— Я надену его, — решил Патрик. — Вот во дворец и надену. Йан, живо вычисти и повесь проветрить.

Епископ Брихин смотрел на сверток все с тем же странным выражением лица, потом осторожно тронул его носком сапога, словно вещь была заколдована и могла ожить, кинуться на хозяев дома…

— Обойдитесь без него, граф, на первый-то раз. Не стоит ворошить осиный рой до срока. Если уж очень вам неймется, ваша милость, я велю обновить «нью-хепберн»…

— Знаю-знаю, его шили после гибели отца, поэтому он на алом подкладе… — нетерпеливо перебил его Патрик. — Дядя, я хочу этот, и при чем тут осы!

— При том, что главное твое богатство в Приграничье, ключ к самой темной долине Шотландии — замок Хермитейж-Касл — был отнят у Арчибальда «Кто Рискнет» Дугласа покойным королем именно для хозяина этого плаща — тогда еще лорда Хейлса… для твоего деда. Когда нынешний Арчибальд увидит этот наряд на тебе… — Брихин задумался, потом продолжил. — У него хорошая память, и вдобавок Дуглас на дух не переносил своего первого тестя… во-первых, он поймет, кто ты, еще прежде, чем ты заговоришь.

— Ну и отлично, — хладнокровно возразил граф. — Мы же за этим и приехали.

— Во-вторых, он поймет, что ты не намерен уступать ни пяди твоего наследства, и даже несмотря на то, что он объявил себя хранителем всех трех Марок.

— Ну и отлично! — повторил граф уже с легким раздражением. — Что не так-то?