И приор Сент-Эндрюса, присутствуя на мессе, на самом деле про себя горячо молился на гэльском своей покойной кормилицы — теми самыми, первыми словами, запавшими на заре юности в душу и в память.

Прошло с полгода после того, как в замок Сент-Эндрюс вселился молодой Джон. За эти полгода Патрик Хепберн вымахал почти до взрослых статей, и ростом был уже выше дяди. За эти же полгода он успел оценить железного Джона, ощущая его каждодневную поддержку вовсе не по семейному теплу отношений, а именно как в нужный час подставленное плечо. Теперь они отдыхали на траве под яблонями после утреннего боя. Патрик растирал ушибленную лодыжку — неудачно подвернул ногу при падении.

— Мне будет не хватать этого времени, — неожиданно сказал Брихин. — Давайте-ка сюда ваше сиятельное копытце, граф…

Ловкие, сильные пальцы епископа разминали растянутую мышцу, и порой Патрику хотелось скулить от боли, но он воздерживался, опасаясь дядиной насмешки. В опытных руках Брихина первая боль ушла, уступив место теплу. Ну да, их же учат целительству в монастыре, подумал Патрик… и ошибся, потому как-то был исключительно приграничный опыт Джона Хепберна.

— Да, мне будет не хватать всего этого, и наших утренних схваток, в том числе, — повторил Джон. — Вряд ли кто из прихожан в Брихине составит мне компанию на помахать мечом, еще отяжелею и расплывусь, боже упаси… К слову сказать, я вами доволен, граф. Последнее ваше упражнение в греческом вполне приемлемо.

Это была высшая похвала в устах епископа. Брихин приохотил племянника еще и к греческому, кроме латыни, и самое злое его, любимое упражнение состояло в том, чтобы задать к переводу отрывок с шотландского на латынь, а латыни — на греческий, с греческого — на английский, а затем сравнить первый и четвертый вариант…

— И никаких диких выходок… — продолжал Джон, разминая ногу племянника. — Или о новых из них я просто пока не осведомлен? Уж не знаю, ради меня вы стараетесь или ради моего палача, но результат мне нравится.

— Ради себя, — буркнул Патрик. Они с Роном только чудом не напустили в спальню епископа помойных крыс — к сожалению, не поймали в нужном количестве, но Брихину знать об этом не обязательно. — Вы правы, ваше преподобие, мне было скучно… ну, и деретесь вы превосходно, дядя, лучше даже, чем этот ваш немец. Жить определенно стало интереснее.

— Только не вздумай привязаться ко мне, парень, — усмехнулся Джон Хепберн, — обучение и подчинение идет легче, когда ненавидишь наставника.

Патрик широко улыбнулся:

— А как же родственные чувства, дядя? — спросил он с ехидством.

— Ну, кому когда они мешали ненавидеть по-настоящему… у меня, к примеру, нет к вам родственных чувств, хотя как наследник рода вы мне симпатичны. Всё, довольно… но если пожалеть ногу сегодня, завтра болеть будет куда сильней. Так что не сидите весь день на заднице, граф, шевелитесь, авось и пронесет от завтрашней хромоты.

Железный Джон с наслаждением растянулся на траве, и племянник последовал его примеру.

— Чертовски хочется в седло, и на пару месяцев в холмы, — сказал епископ сам себе, словно юноши и не было рядом. — А еще бы лучше — забрать у Ролландстона полторы сотни и выйти ночью за Чевиоты…

— Зачем вы пошли в священники, дядя?

Этот вопрос вызревал у Патрика долго — все время их знакомства, и после того, как он постоял с мечом против Брихина, и после того, как он наблюдал противоборство Джона с Морэем, и сразу после того, как впервые внимательно поглядел в глаза старшему родичу — красивые серые глаза убийцы, налетчика, стратега, политика, ценителя женщин, жизнелюба…

Брихин покосился на него, но воздержался от резкости:

— Поприще как поприще, не хуже другого… при определенных допущениях. А потом… кто меня спрашивал? Я — младший сын в семье, младшими обычно размениваются без стыда и совести.

— Вам этого не хотелось, — Патрик констатировал очевидное.

Железный Джон, заложив руки за голову, смотрел в небо сквозь ажурную пелену яблонных ветвей и думал определенно о чем-то своем. По лицу его бежали тени от трепещущих листьев, на скуле выделялся длинный белый шрам. Патрик, глядя на него, вдруг сам ощутил, как распарывает кожу латная рукавица… Брихин запустил руку в волосы — рыжеватые, стюартовские, бегло коснулся пальцами выбритой тонзуры… а потом вдруг заговорил:

— Адам тоже был против, он считал, что надо отрезать мне хоть малый кусок земли, а не отдавать меня церкви, но кто тогда слушал Адама? Пока был жив лорд-адмирал, на его слова обращали мало внимания…

— Почему?

— Ну, как бы тебе объяснить… твой дед был барон старой закалки — из тех, что, отправляясь в Крестовый поход, надевают на жену пояс верности, а лучшим разговором с потомками считают добрый тумак…

— Он в самом деле надел на бабушку пояс верности⁈

— Постой, я же не говорил, что он был на Святой земле. Достоверно не знаю, но, думаю, уезжая послом в Англию и во Францию, он обходился обычными соглядатаями из числа бинстонских и ваутонских кузенов, потому-то мать до сих пор недолюбливает всю эту породу… подозрительного просто прирезали бы, а графиню заперли бы под замок до конца дней, и доказывай потом, что ничего не было. Ну вот, а Адам уродился таким добродушным гигантом — даром, что видом натуральный черный Босуэлл — у которого для каждого находилось приветливое слово, но не безобидным, нет, совсем нет… Мать воспитала его на рыцарских романах — ну, там защищать слабых, больных, убогих, вот он и применял это всё на деле, то есть, со мной. Болтон с Ролландстоном — они одинаковые, как две горошины из стручка, и держались все время вместе, ну, а мне, понятное дело, доставалось. Лорд-адмирал всю жизнь считал меня ни на что ни годным, кроме священства. Адам был против, но граф обозвал его сопляком, и все равно поступил, как хотел — он не намеревался из-за меня дробить наследство. Так что меня отправили в монастырь принять послушание. А монастырская жизнь, как ты, возможно, успел догадаться — последнее, что пришлось бы мне по душе. Когда граф Патрик умер — от удара в приступе гнева, фамильная смерть для Хепбернов, имей в виду — не скажу, чтоб я был в большой печали. Это позволило мне вернуться в Хейлс, а там и Ангус подсуетился — сестра выпросила, и выбил для меня Брихинскую епархию. На самом деле, спасибо ему за это, кусок-то знатный. Осенью меня рукоположат де факто и тогда…

— Вы уедете?

— О, и не надейся, — усмехнулся Джон Брихин. — Но на место своей дальнейшей ссылки съездить мне все-таки придется… у вас, племянник, будет неделя-другая вольницы, но ежели вы используете ее во вред себе и окружающим…

— … то ваш палач умеет не оставлять следов, — закончил Патрик тоже с усмешкой, — я помню, дядя.

Джон улыбнулся, но ничего не сказал. Встал с лежбища, поднял с земли свой бастард, прошелся рукавом дублета по безупречному клинку и завершил тему:

— Больше скажу, будь жив твой дед, Адаму никогда не позволили бы жениться на Агнесс Стюарт.

— Это почему?

— Потому что графы Босуэллы женятся для целей фамилии, для детей, во имя прекращения кровной вражды… они не женятся по любви, особенно в тех случаях, когда в их невесту влюблен еще и сам король.

А про «допущения» Джона Хепберна Патрику выпало узнать в самое ближайшее время.

За годы детства Патрик облазил весь замок Сент-Эндрюс до самой последней мышиной норы и знал его вдоль и поперек. Знал он, к примеру, и то, что в покоях Воротной башни, выбранных для себя Брихином, не два входа, как полагал епископ, а три — третий секретный, и им, заброшенным, давно уже никто не пользовался. Кроме Патрика, которому доставляло ни с чем несравнимое удовольствие слоняться по замку незамеченным, ощущая себя, в некотором роде, духом места. Сюда вот, в этот узкий винтовой ход, заканчивающийся дверью со смотровым оконцем, он не лазал лет эдак с семи, и пришел проверить, пройдет ли тут теперь, и вовсе не подозревал, что оконце сейчас выходит непосредственно в спальню Брихина. Потому-то в него и заглянул.